Сын маминой подруги

Минхо-хён – самая настоящая задница. Без фанатизма, конечно, но иногда он просто невыносим. Вот как сейчас, к примеру. Хёнджин который час пытается найти подходящий наряд для встречи с Феликсом, и всё безрезультатно, а хён мало того, что нихрена не помогает, так ещё и стебётся! — Иди голым, — говорит он, распластавшись на кровати Хёнджина как на своей собственной. — Вот уж Феликс обрадуется. Весело ему! У его бедного друга трагедия, а он… — Я серьёзно, хён. Эту? — Хёнджин прикладывает к себе белую полупрозрачную рубашку на вешалке, затем практически такую же, но чёрную. — Или эту? Хён смотрит несколько секунд этими дурацкими насмешливыми искорками, затем цыкает. — Уф… — и закатывает глаза. — Вы с ним идёте по магазинам, Хёнджин-а, не на свидание. Вроде как. Так что надень футболку, джинсы, сверху куртку с шапочкой, и не еби мне мозг. Недовольный Хёнджин вешает рубашки обратно в шкаф. Тяжело признавать, но хён прав: никаких свиданий. Всего-то Феликс заедет за ним, и они дружненько поедут в торговый центр бродить по магазинам в поисках подарков на предстоящее Рождество. Ничего такого, ради чего можно было бы наряжаться. Но так хочется… — Эх… жаль, что это не свидание. Минхо-хён фырчит непонимающе: — Так пригласи его. Вы и так всё свободное время вместе, какая разница? Хёнджин достаёт с одной полки футболку чёрного цвета, с другой – тёмно-серые джинсы. Никакой романтики. Но так, чёрт возьми, хочется! — Это другое, — снимает с себя растянутую майку, ныряет в футболку, попутно бормочет: — У нас не те отношения. Хён в ответ смеётся этим своим лёгким саркастичным смехом. — Не те? — даже за живот хватается, зараза. Хёнджин тем временем неуклюже залезает в джинсы, почти падает, чертыхаясь, но сохраняет равновесие. Хён, отсмеявшись, выдыхает: — Ах… после двух штук секса на свидания уже не ходят? — Мы теперь только дружим. — Знаю я эту дружбу… — хён ухмыляется как-то зловеще. Впрочем, его обычная ухмылка. — Он наверняка только и ждёт, когда ты засосёшь его где-нибудь в уголочке. Хёнджин морщится. Нет, перспектива засосать Феликса где-нибудь в уголочке вдохновляет его до безобразия, но в этом и кроется проблема. Они поддерживают негласный договор: никаких поцелуев, никакой романтики, их максимум – дружба. Не более. Но и это неплохо. О друзьях Феликс говорит с такой улыбкой, что Хёнджин немного завидует: хотелось бы, чтобы и о нём он говорил так же. Но видимо никому из друзей, кроме Хана, Феликс так и не рассказал, что сблизился со своим бывшим школьным врагом. Хёнджин не спрашивает, почему он сохраняет их общение в тайне, потому что и так предполагает ответ: репутация у него так себе, да и вообще о таких парнях, как он, друзьям говорят только в случае крайней симпатии. Наверно. — Всё так сложно, — Хёнджин плюхается на кровать рядом с хёном, тот приподнимается на локти и хмыкает. — Или ты всё усложняешь. Да, есть грешок. Драматизирует он иногда, преувеличивает, додумывает со всеми вытекающими. Он старается отслеживать это и не допускать сильных заносов – иногда всё-таки заносит. — Знаешь, чего я не понимаю? Хёнджин, разглаживая складку на широких джинсах, бубнит тихонечко: — Не знаю, и знать не хочу, но ты же всё равно скажешь… — Не понимаю: вы с какого перепугу такие тормоза стали? А ты? Сейчас даже смотреть лишний раз на Феликса стесняешься, а раньше? Кто отсосал ему в туалете, а на следующий день поскакал трахаться? — Не напоминай, — с раздражением шипит Хёнджин и тянется к телефону на тумбочке, всем своим видом показывая, что тема его не цепляет и не выворачивает всего. — Что, стыдно? Чего стыдиться, было и было. Но сейчас вы друг на друга смотрите так, что с вами рядом стрёмно находиться. — Так не находись… — А, да? То есть это не ты постоянно тащишь меня сидеть с вами, когда приводишь его в гости? — хён хмыкает, качает головой. — И приводишь ты его только когда я дома, видимо чтобы случайно не присесть на его член. При мне ж стыдно, конечно. — Ты отвратителен, — монотонно тянет Хёнджин, делая вид, что проверяет сообщения в телефоне. Хотя хер там плавал – слова хёна прямо в яблочко, и от этого ощущения так себе. — И вообще, тебе всё показалось. — Ага. А ещё мне показалось, что вы два влюблённых идиота. Ты в нём заинтересован, он в тебе тоже. В чём проблема? Хёнджин, отложив телефон обратно, с обманчиво ангельской улыбкой поворачивается к хёну. — Вот кто бы говорил. Точно не ты. — А я что? Я за всякими симпатичными мальчиками не бегаю. — Может стоило бы? — щурится Хёнджин, Минхо-хён в ответ лишь фыркает. — И я за ним не бегаю. — О, хорошо, ладно. Вы бегаете друг за другом. Так лучше? Хочется треснуть его чем-нибудь потяжелее, да жалко сил тратить. — У тебя же вроде дел по горло, не? — По горло, — Минхо-хён кивает утвердительнее некуда. — Но я тут. Собираю тебя на недо-свидание и пытаюсь разобраться, почему ты не можешь замутить с парнем, который тебе нравится. — Наверно потому что я не хочу с ним «мутить»? У меня этих «мутных» столько было, и? Где они? Как видишь, никого нет. Хён морщится, будто лимон надкусил, и тянет: — Вот только давай без слезливых речей типа «все ушли, и он уйдёт, я закрыл своё сердце и никому не доверяю, и вообще умру в одиночестве». Не надо тут строить из себя… эм… — Тебя? — Хёнджин поджимает губы под прищуренным взглядом хёна, но ему не стыдно. Раз его начали препарировать, то и он будет, и плевать, что в ответ может получить угрозу оказаться во фритюрнице. — Я не умру в одиночестве, у меня будет как минимум десять котов, — опасность миновала: хён только разок фырчит, но ни капли не злится. Садится на кровати в позу лотоса и продолжает спокойно, без наездов: — А теперь серьёзно: реально думаешь, что Феликс уйдёт? Но ты этого не хочешь, так? Хёнджин оглядывает хёна: неужели созрел поболтать по душам? И даже без иронии и сарказма, надо же. — Стебаться не будешь? — он присматривается повнимательнее, хён только моргает пару раз. — Лежачих не бью. Давай, выкладывай, пока я добрый. Что ж… Не первый раз ему душу изливать, к этому всё и шло. Хёнджин с запинками начинает: — Ну… Да, я… не хочу, чтобы он уходил. С ним интересно. И он милый. И смешной. Хороший. Лучший, если честно. Но я сам себя не понимаю: вроде хочу с ним… ну… — даже говорить об этом непросто, но Хёнджин осторожно выдыхает: — Встречаться? О боже мой… — Я так понимаю, дальше будет «но»? — Но оно нам надо? — Хёнджин садится поудобней, напротив хёна, вздыхает поглубже. — У нас столько лет были хреновые отношения, а тут что, любовь? Может, я из чувства вины к нему привязался? Какой-нибудь гештальт закрываю или ещё чего. Вдруг я себя обманываю, и на самом деле он мне не нравится, а только… Хёнджин говорит это, а всё его нутро бунтует. Неправда это, всё не так. — Эй, — Минхо-хён мягко хлопает Хёнджина по бедру, привлекая внимание. — Ты сейчас можешь сказать, что я не прав, но… кажется, ты уходишь в отрицание. Хёнджин конечно может сказать, что хён не прав, но зачем? Прав же. Поэтому Хёнджин только пыхтит, но молча слушает. — Я вижу, как вы общаетесь, — с усмешкой продолжает хён. — Я замечаю, какой ты приходишь после встреч с ним, и как улыбаешься, когда о нём говоришь. Феликс то, Феликс это… постоянно о нём говоришь. И раз ты так заморачиваешься, то да, ты серьёзно запал. Хёнджин прислушивается к себе – никакого бунта. — Окей, ладно. Запал. Ты же видел Феликса, в него невозможно не влюбиться. — Ну… это субъективно… — Может я ещё не люблю его, но уже влюблён. И я не боюсь, что он уйдёт, Феликс не такой. Мне страшно, что он останется. Хёнджин опускает взгляд и закусывает нижнюю губу: внутри всё переворачивается. Сложно признавать слабости. Минхо-хён в отличие от него само спокойствие и сосредоточенность, сидит и терпеливо ждёт пояснений. — Он останется, а я всё проебу, — шепчет Хёнджин, затем говорит громче, а то звучит совсем жалко. — Потому что я и отношения? Я в курсе, как понравиться парням, как получить от них секс. Но что дальше – я нихрена не знаю. Мой максимум в отношениях – месяц, и то херня. А с Феликсом мы четыре месяца общаемся, и при этом он не пристаёт ко мне, ничего от меня не требует, с ним комфортно и просто хорошо. И дружить с ним действительно круто, но… мне даже стыдно, что я хочу большего. Я не знаю, хочет ли он того же, но я хочу быть ближе. Хочу касаться его чаще, обнимать без причины, целовать, хочу засыпать с ним и просыпаться, и да, я не хочу просто трахаться, я хочу заниматься любовью, понимаешь? — Ты ужасно сентиментален, Хёнджин-а… — может, хён прав. Хёнджин может и звучит слишком мелодраматично, но ничего не может с собой поделать. Он не помнит, чувствовал ли когда-нибудь то, что чувствует сейчас. Тепло, безмятежность, уют – он к такому не привык, и от этого ему тревожно и боязно. — Я хочу любить его, правда хочу, — застенчиво шепчет Хёнджин. — Хочу, чтобы он позволил мне любить себя. Но мне страшно, что даже если он позволит, я всё испорчу. Вдруг сделаю что-то не так? Сделаю ему больно? Вдруг Феликс доверится мне, а я проебусь? И он будет жалеть, что дал мне шанс. Настроение зарыться в одеяло и не выходить примерно с неделю. Хёнджин уже сомневается, стоит ли идти сегодня куда-нибудь. Снова видеть Феликса, снова думать о том, какой он замечательный, снова хотеть к нему прикоснуться. Это выматывает. — Иногда я хочу снова ничего не чувствовать, — Хёнджин подгибает ноги, обнимает колени одной рукой, пальцами второй зарывается в волосы – до сих пор непривычно, что они такие короткие. — Блять, у меня опыта в отношениях ноль, а я на Феликса позарился. На Ли Феликса, понимаешь? Я и так достаточно ему поднасрал в своё время, что если сделаю ещё хуже? — Во-первых, ничего не чувствовать – точно не выход. Во-вторых, то, что у тебя нет опыта, не означает, что ты автоматически облажаешься. И, в-третьих, ты снова додумываешь за других, Хёнджин, притормози. Феликс взрослый самостоятельный человек, думаешь, он позволит сделать хуже? Или не справится с тобой? Да уж, Феликс пошлёт его раньше, чем он успеет что-либо натворить. Но всё равно! Такая ответственность и без права на ошибку. Это напрягает, давит так, что внутри всё сжимается. — Хён. Что мне делать? — Расслабиться, — Минхо-хён улыбается так, будто поймал дзен. — Правда, выдыхай. Катастрофизация ещё никому не помогала. Вряд ли ты, конечно, от моих слов сразу успокоишься, но подумай об этом. Ну и… я хреново толкаю поддерживающие речи, да и я не эксперт в отношениях. — Ну, по сравнению со мной – да. — Вот именно: я был в серьёзных отношениях, причём не один раз. И что с этого? Наличие опыта – не гарантия того, что всё получится. Может не получиться. Может быть больно. Это жизнь, и дерьмо случается, хочешь ты этого или нет. Но оно того стоит. Попробуй, поговори с ним. Будь честным. — Легко сказать… — Согласен. Сделать это сложнее, особенно если у каждого из вас заёбов выше крыши, — хён невесело усмехается. — Но я в тебя верю. Ты сможешь. — Правда? Хён лишь утвердительно кивает. И правда ведь верит. — Спасибо тебе, — шелестит Хёнджин, на губах робкая улыбка. — Я… не думаю, что я перестал бояться, но… стало легче. — Бояться – нормально. Особенно если это касается чего-то дорогого. Или кого-то. Всё в порядке. Так странно всё это. Ещё четыре с лишним месяца назад Хёнджин жил себе и не парился. В его личной жизни был перманентный бардак, но было плевать. Он привык. Ему разбивали сердце, он разбивал – поплакали и пошли дальше. Но сейчас по ощущениям он несёт на себе гору. Гору ожиданий, надежд, тревог. И немного вины. Четыре месяца назад Хёнджин был воодушевлён. Он верил, что у него получится построить с Феликсом что-то устойчивое и стабильное, а сейчас что? Сейчас Хёнджин потихоньку ломается под той самой горой. С этим надо что-то делать, иначе сломается окончательно. — Ты работаешь сегодня? — Не, я выходной. Экзамены скоро, надо готовиться. А что? Вернёшься домой с Феликсом? Хёнджин кивает, на прищур хёна внимание не обращает. Что ж, к их приходу он будет дома, а значит волноваться нечего. — У тебя там телефон жужжит? — хён кивает куда-то позади Хёнджина. И правда, телефон на тумбочке вибрирует и светится до нелепого милым «Цыплёнок💕» на экране. Если Феликс узнает, как он записан, точно пошлёт Хёнджина куда поглубже. — Привет, — улыбка сама по себе появляется на лице, когда он слышит низкое: — Привет. Я подъехал. Ты готов? И сердце как-то само по себе начинает биться чаще. — Да, да… я… — и эти идиотские запинки появляются сами. — Иду… То есть, выхожу… То есть… Сейчас. Смешок на том конце, и Хёнджин подскакивает с кровати под всё тот же насмешливый взгляд хёна. — Жду. И всё. Он ждёт. Ли Феликс ждёт Хёнджина в своей машине – пора бы привыкнуть, но Хёнджин каждый раз волнуется как первый. Он подскакивает к зеркалу на дверце шкафа, наспех поправляет волосы, осматривает себя придирчиво: сначала лицо, затем во весь рост. — Выглядишь таким влюблённым, — хён в отражении, наклонив голову, улыбается уголком рта. — Отвратительно. Хёнджин, розовея в щеках, ухмыляется нарочито нагло. — Прошу не завидовать. — А кто завидует? — улыбка хёна становится шире и добрее. — Я только соболезную. Соболезнует, как же. *** Хёнджин, пожалуй, не самый большой любитель шоппинга. В торговых центрах обычно толпа народа, из-за этого там ужасно шумно, и музыка только усугубляет ситуацию. То ли дело онлайн покупки. Ни с кем, кроме курьера, взаимодействовать не надо, никуда не надо идти, да и тишина вокруг, покой и любимая комната. Хёнджин огромный любитель онлайн-шоппинга, а вот Феликсу всё надо потрогать, понюхать, примерить. Они разные. Феликс вот любит быть среди людей, а Хёнджин любит быть наедине с собой. Феликс с горящими глазами ходит из одного бутика в другой, а Хёнджину бы посидеть в дальнем углу на фудкорте. Феликс подпевает рождественским песням, пританцовывая, а Хёнджин терпеть не может все эти перезвоны колокольчиков и нарочито радостный вайб. Хёнджин ещё в школе заметил, насколько они разные, и если тогда это его раздражало, то сейчас даже забавляет. Сейчас Хёнджин наблюдает, как Феликс примеряет ободки с оленьими рожками, и улыбается. У Феликса щёки в блёстках, осыпавшихся с десятков ободков, которые он уже примерил; у него улыбка детская, восторженная; у него глаза сверкают не хуже гирлянд – такой он красивый, аж живот скручивает. — А тебе подойдёт это! Этот сияющий комочек счастья становится напротив Хёнджина, тянется к нему, надевает ободок с розовым нечто. Смеётся, положив ладонь ему на грудь. Интересно, ощутит ли он, как под ладонью бьётся бедное хёнджиново сердце? — Тебе и правда идёт, — улыбка Феликса – солнечный луч. Хёнджин прикладывает уйму усилий, чтобы не вздохнуть томно-томно. Живот скручивает снова. — Цвет подходит под твои волосы. И вообще… смотри! Феликс кивает в сторону зеркала во весь рост, Хёнджин нехотя отводит от Феликса взгляд, смотрит в это зеркало. Они стоят рядышком, Феликс светится весь, разглядывая отражение Хёнджина в нелепом ободке с розовой короной в пайетках. На Феликсе ободок с оленьими рожками. — Цвет подходит под твои волосы, — радостно щебечет Феликс. — Розовый потемнее и розовый посветлее. Красиво. — Это скорее розово-персиковый, — тянет Хёнджин. — И розово-лавандовый. Феликс с усмешкой фыркает. — Не выёживайся, — и несильно хлопает его по груди. Хёнджин улыбается. — Берём? — Что? — Феликс очаровательно моргает, и улыбка Хёнджина теплеет. — Ободок. Тебе нравится? Хочешь подарю? На рождественской тусе со своими пацанами будешь самым милым оленем. Феликс, кажется, слегка смущается. — Да я и сам могу купить, — и делает это очень мило. — Но я хочу сделать маленький подарок. К Рождеству. На подарок побольше ты всё равно не согласился. Феликс слегка щурится. Явно прикидывает, что к чему, потому что лицо у него в этот момент хитренькое, но с нотками замешательства. Несколько секунд молчания, и: — Окей. Только я подарю тебе эту корону и ты будешь носить её, пока мы тут, — ну конечно, этот хитрожопый Цыплёныш не может по-другому. — И я заменю рога на кошачьи ушки с колокольчиками! Феликс напоследок поджимает кулачок к лицу на манер кошачьей лапки, подмигивает и в пару прыжков отходит к стойке с разноцветными сверкающими ободками. Какой он милый, этот Ли Феликс, потешный. Воодушевлённый атмосферой предстоящего праздника, славный весь, до кончиков пальцев. А раньше… ходил с каменным лицом, весь из себя суровый. Ни улыбки, ни теплого взгляда, ни доброго слова. Когда они встретились первый раз после примирения, Феликс был другим. И вроде они тогда, в мастерской, всё выяснили, нацелились на дружбу, а всё равно ничего не клеилось. Хёнджин тогда первый ему написал, пригласил на ужин в крутой ресторан, настроился на приятный вечер в компании уже бывшего недруга детства. Думал, они будут болтать, вспоминать что-то, может, Хёнджин даже признается, что был влюблён… Но не тут-то было! Феликс натянуто улыбался, оглядывался по сторонам и хмурился, смотрел на Хёнджина с подозрением и скепсисом. А Хёнджин ведь костюмчик выгладил, как следует вырядился, самым дорогим своим парфюмом надушился, а причёску уложил волосок к волоску. Выглядел идеально, в лучших традициях инстаграма. И вёл себя соответственно: обаяние на максимум, полуулыбки и полуухмылки прилагаются. Однако, вечер прошёл ужасно. Они вроде и говорили, но будто через силу. Хёнджин старался не допускать тишины между ними, потому что молчать было невыносимо неловко. Казалось, Феликс только и ждал момента, чтобы сбежать – весь его вид кричал о дискомфорте. А ведь они только наладили контакт, нащупали связь… но нет. Всё шло наперекосяк. Хёнджин сам завершил пытку, которую начал. Попросил счёт, отказался от десерта, заплатил за двоих, хотя Феликс настаивал на разделении чека. Но Хёнджин настоял на своём. Он назначил эту нелепую встречу в этом пафосном заведении, он потратил их время, и если бы Феликс потратил ещё и деньги, причём немалые для простого тренера, Хёнджин бы себе не простил. Феликс подвёз его до дома. Остановившись у многоэтажки, он молчал – Хёнджин тоже. Не хотелось вот так уходить, потому что было ясно: это их последняя встреча. И при мысли об этом изнутри заскребло печалью. — Я так понимаю… — первым заговорил Хёнджин. Тихо, будто боялся сделать хуже. — Дружбы у нас не получится? Он несмело глянул на Феликса, тот смотрел вперёд, но взгляд на Хёнджина перевёл сразу. — Не думаю, — и усмехнулся: в голосе слышалось сожаление. — Мы слишком разные. Я думал, что проблематично будет подружиться с тем, кого раньше недолюбливал, но… На самом деле проблематично подружиться с тем, с кем никаких точек соприкосновения. Понимаешь, о чём я? Хёнджин опустил голову. Феликс спокойно продолжил: — Ты наверно постоянно ходишь по таким заведениям. Предпочитаешь жить красиво. И это не плохо, просто… Когда мы виделись на той неделе, мне показалось, что мы с тобой… похожи? Ты был в заляпанной футболке, в растянутых штанах, с этим гнездом на башке, — Феликс улыбнулся так, будто вспомнил о чём-то действительно приятном. С теплом, даже с ностальгией. — Ты был такой… Не знаю, мне было комфортно с тобой? Мы ещё так разговорились. Ты был настоящим. А сегодня… Не хочу тебя обидеть, я не имею в виду, что сегодня ты фальшивка. Но тогда я подумал, что ошибался на твой счёт, и на самом деле ты такой же простой парень, как я. Что ты тоже неидеальный. Но… — Но?.. — эхом прошептал Хёнджин. Феликс улыбнулся шире, чуть наклонил голову и пошутил: — Но ты всё ещё самый настоящий сын маминой подруги. Феликс говорил с иронией, но при этом с лёгкой досадой. Как будто разочаровался. С одной стороны, какая разница, так ведь? Это его проблемы, что у него были какие-то ожидания касательно Хёнджина, и тот их не оправдал. А с другой… В тот день Феликс и правда увидел его в своём естественном виде: неидеальным, неуклюжим, слегка неряшливым. И это его не оттолкнуло, их это наоборот сблизило. А Хёнджин вернул всё на исходную. И зачем притворялся? — Я хожу по таким заведениям только с мамой, — выдохнул он. Феликс нахмурился. — Мама обожает такие места, и в принципе там вкусно готовят, но дорого – пиздец. Мне не жалко, но иногда это чистый беспредел. Хёнджин вздохнул, расстегнул пуговицу на пиджаке. Потянул за тонкий галстук – удавка, не иначе. — Боже мой, я мечтал об этом весь вечер… Чуть не задохнулся нахер. Феликс моргнул несколько раз, явно желая задать вопрос, но Хёнджин его опережает: — Я вижусь с мамой только в таких местах. Не люблю видеться у неё дома, просто не хочу туда ходить. Да и с отцом не хочу пересекаться. А мама любит выйти в свет, принарядиться, а я… Хёнджин вздохнул, повернулся к Феликсу корпусом. Приготовился, что его слова прозвучат жалко. Он ведь мало кому о себе рассказывал, потому что его жизнь – скука смертная. И он тоже скучный, и если Феликс решит не общаться с ним, потому что он скучный и жалкий – пусть. Лучше так, чем он решит прекратить общение на основе ложного впечатления. — А я нечасто выхожу из дома. Мне нравится моя комната, моя мастерская, я иногда неделями оттуда не вылезаю. Вот бы ещё с клиентами исключительно сообщениями общаться… но это утопия, — Хёнджин улыбнулся несмело, в надежде, что и Феликс улыбнётся, и вот – слегка, уголком рта, он улыбнулся. — Но я не всегда сычую дома, если что. Когда заскучаю, хожу к хёну на работу. — О да… я уже в курсе. Они переглянулись так многозначительно, что у Хёнджина запылали уши. Захотелось стыдливо опустить взгляд, но он смотрел на Феликса прямо – раз начал откровенничать, то до конца. — Просто… кроме хёна у меня нет близких, вот я и трусь около него. У меня… эм, в целом сложности с крепкими связями. И отношений никогда не было, я даже на нормальные свидания ни разу не ходил. Феликс покачал головой. Хенджин поспешно положил руку на его плечо, потом эту руку убрал – получилось неуклюже. — Знаю, знаю, у нас не свидание. Но всё равно хотелось сделать всё красиво. Это наша первая встреча после стольких лет говна, не мог же я повести тебя в Макдональдс? Феликс улыбнулся. — Поэтому ты повёл меня в любимый ресторан твоей мамы? — Ага. Ужасно, правда? — Хёнджин, откинувшись на спинку сиденья, кривовато улыбнулся в ответ. — Ликс… Я не сын маминой подруги. Я маменькин сынок. Понимаешь? — Ну, не всё так плохо. По крайней мере ты живёшь отдельно. Они смотрели друг на друга с одинаковыми улыбками, и в тот момент Хёнджин ясно понял: не в последний раз они встретились. Далеко не в последний. Перед тем, как попрощаться, Феликс сказал, что напишет сам. Хёнджин ждал его сообщения почти неделю. Все нервы Минхо-хёну вымотал, но дождался: Феликс позвал его на ужин в четверг, сказал, место выберет сам. Он заехал за Хёнджином после своей смены, повёз его неизвестно куда и привёз к какому-то неприглядному заведению. Оказалось, там готовят лучший чаджанмён в городе. Хёнджин был в восторге. Даже не столько из-за еды, сколько от Феликса. Он вёл себя по-другому, он старался быть более расслабленным и менее подозрительным, он улыбался куда искреннее, чем когда-либо видел Хёнджин, и говорил больше, чем Хёнджин когда-либо слышал. Он говорил, что это заведение любимое у его хёна – так Хёнджин впервые услышал о Чанбин-хёне. Феликс говорил, что второй его друг постоянно подкалывает Чанбин-хёна, мол скоро тот превратится в лапшу – Сынмин тот ещё шутник, Хёнджин понял это с первого упоминания. Про Хана Феликс тоже говорил: Хёнджин спросил, как долго они дружат, и в ответ получил подробный пересказ всей их истории. В конце Феликс мило улыбнулся и почесал затылок, сказал, что сегодня почему-то волнуется, вот и говорит много. От такого внезапного чистосердечного признания сладко заныло где-то в районе солнечного сплетения. К концу встречи Хёнджин чувствовал себя так, будто он – не тот скучный, пустой и местами жалкий Хёнджин, а Феликс – не тот Феликс, который ненавидит его с детства. Хёнджин чувствовал себя так, как наверно чувствуют себя люди на удачных свиданиях. Ему было весело, интересно, местами неловко, но комфортно. И ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. Феликс подбросил его до дома, улыбнулся, сказал: — Скажу честно: я сомневался, стоит ли нам общаться. Но решил, что пора окончательно забить на всё, так что… мы вроде… поладили? Хёнджин улыбнулся в ответ: — Думаю, да. Спасибо, что дал мне шанс. Феликс очаровательно отмахнулся. — Да ладно. Тебе спасибо, что ты его не просрал. Они улыбались, глядя друг на друга, и неясно, о чём думал Феликс в тот момент, но Хёнджин думал только об одном: вот бы обнять его, прижать к себе. Но это казалось чем-то неуместным, не хотелось одним неосторожным движением разрушить этот и так шаткий мир между ними. Следующая встреча этот мир только укрепила. Хёнджин позвал Феликса на открытие кофейни, для которой рисовал картины, и Феликс единственный ходил там как в художественной галерее. Как оказалось, ему не нравится кофе, он пьёт его редко и только с огромным количеством сиропа, хотя и держит дома банку растворимого для гостей. Зато ему нравятся работы Хёнджина. В тот день Феликс был особенно улыбчив. Он рассматривал кофейные картины и выглядел абсолютно очарованным. Спрашивал Хёнджина, можно ли заказать у него что-нибудь в таком духе, на кухню повесить и любоваться – самое то. На что Хёнджин ответил шутливым «любой каприз за ваши деньги», даже скинул Феликсу свой рабочий аккаунт, а себе сделал пометку: надо нарисовать что-нибудь для него. Не за горами его день рождения, нужно сделать подарок. К середине сентября он действительно нарисовал Феликсу картину. Приехал к нему домой, поздравил, подарил – Феликс был так счастлив. И так красив. Расслабленный после душа, чистый и вкусно пахнущий; его тёмные волосы были слегка влажными, кожа сияющей, а он в своей тёмно-синей шёлковой пижаме такой притягательный и манящий, что Хёнджин не мог нормально думать. Хотелось не просто обнять, а ещё и поцеловать к тому же, обхватить его аккуратное личико ладонями, потом сжать талию, а после добраться до задницы. Посадить его на кухонный стол и целовать, целовать, целовать. Естественно, ничего из этого Хёнджин не сделал. Быстренько ушёл, сославшись на позднее время, а для себя решил, что надолго оставаться с Феликсом наедине – опасно. Натворит ещё глупостей. Больше один на один они не виделись. Среди недели за ужином в очередном ресторанчике – да. На выходных где-нибудь в парке или в кино – тоже да. Хёнджин однажды затащил Феликса поглазеть на картины в галерее, Феликс однажды затащил Хёнджина посмотреть на какие-то отчётные бои его детишек. Феликс мало что понимает в искусстве, а Хёнджин ни черта не смыслит в тхэквондо, но по какой-то непонятной причине им в обоих случаях было интересно. С Феликсом в целом интересно. Слушать его, говорить с ним, наблюдать за ним. Даже пойти с ним в парикмахерскую – приключение. Хёнджин всего-то хотел срезать отросшие сантиметры, но Феликс с этим его заговорщицким «ты когда-нибудь красил волосы?» спутал все планы. А Хёнджин никогда не красил волосы. Он раз в жизни отстриг их коротко, и у мамы, которая боготворила его шелковистые локоны, чуть не случился инфаркт. Больше Хёнджин маму не расстраивал, но рядом с Феликсом задумался: почему он в принципе оглядывается на то, что подумает его мать? Какая разница, назовёт ли отец «пидором» за крашеные волосы, как назвал за проколы в ушах, или нет? Какая разница, что они подумают, если это их не касается? Простые мысли, которые Хёнджина и раньше изредка посещали, но которые чаще всего дремлют где-то там, пока не прижмёт. Как итог: волосы Хёнджина стали короче, розовее, а волосы Феликса из чёрного вышли в платиновый блонд – так, за компанию. А сколько фоток было в инстаграме… Мама позвонила в тот же вечер и почти плакала по утраченному сокровищу, будто это её волосы отрезали. То было неделю назад. Неделю назад они сидели в соседних парикмахерских креслах с обесцвечивающей смесью на голове и показывали друг другу тиктоки, а потом дурачились, пока делали сто первую фотку друг друга в свете заходящего солнца. А несколько месяцев назад неловко пытались ужинать в дорогом ресторане, не зная, о чём говорить. Сегодня Хёнджин сидит в машине Феликса, подпевает вместе с ним рождественским песням, а на голове у него ободок с короной принцессы, который он не то чтобы забыл снять – не захотел. Потому что это весело. Потому что Феликс смотрит на него и улыбается, и его улыбка согревает душу, сердце, всё нутро. Хёнджин всё ещё хочет обнять, прикоснуться, но даже просто быть рядом – уже благо. Феликс сворачивает на парковку около жилого комплекса, кое-как находит свободное место. У лифта он хихикает, глядя на Хёнджина с короной, говорит: — Надо было тебя сфотографировать. — Так вперёд, — улыбается Хёнджин, указывая на лифт, створки которого как раз услужливо открываются. Феликс заходит первым, Хёнджин за ним. В лифте они фотографируются у зеркала. Феликс корчит забавную моську, Хёнджину бы смотреть вперёд, но он непроизвольно косится на Феликса. На фото его взгляд выходит настолько влюбленным, что самому неловко. Мыслей в голове ровно две. Первая – Феликс милый. Вторая – милый до такой степени, что хочется зацеловать его. Обнять, притянуть к себе, наклониться и покрыть поцелуями каждый сантиметр лица. А потом припасть к губам и целовать медленно, со вкусом. Возможно проехать ещё с десяток лишних этажей, чтобы потянуть время – желательно до бесконечности. И целовать, целовать, целовать. Но Хёнджин только поджимает губы и отводит взгляд. — А мы мило смотримся, — с теплом говорит Феликс, глядя сначала на их фото, потом несмело на Хёнджина, и поджимает губы тоже. — Это всё ты. Лифт останавливается. В квартире тихо. Минхо-хён явно дома, его обувь, его верхняя одежда – всё на месте. — Ты пока располагайся, а я скажу хёну, что мы пришли. Феликс кивает, ставит пакет с едой, которую они прихватили в магазине по пути, на стул, а сам идёт мыть руки в ванную комнату на первом этаже. Хёнджин не успевает подняться на второй, как по лестнице топот – хён появляется внезапно, одетый в чёрную рубашку, заправленную в такие же чёрные джинсы. Так он обычно ходит на смены в бар. — Приветуль, — салютует он, затем задерживает взгляд на Хёнджине. Его губы изгибаются в насмешливой улыбке. — Ох, простите, Ваше Высочество, не признал. Добрый вечер! И кланяется на девяносто градусов. А, да, ободок принцессы… Ну и что, приколы хёна уже давно не трогают, Хёнджин и не реагирует, упирает руки в бока и задаёт вопрос по существу: — Ты чего при параде? Хён всё ещё улыбается как чеширский кот, но на вопрос отвечает предельно честно: — Я сваливаю, — и идёт мимо обалдевшего Хёнджина к холодильнику. Достаёт оттуда бутылку воды, сковородку, затем тянется к полке над раковиной за контейнером для еды, с которым он ходит на свои смены. — В смысле сваливаешь? Ты сказал, ты сегодня дома. Мы с Феликсом только пришли. — Я вас поздравляю, вы наконец-то остаётесь одни, — хён поворачивается и, чёрт его дери, ухмыляется. — Не благодари. О, привет, Феликс! Минхо-хён подмигивает Феликсу, тот стоит рядом с Хёнджином с тем же непонимающим видом. — Как дела? — как ни в чём не бывало продолжает хён, заполняя половину контейнера мясом. — Как работа? — Всё нормально, как всегда. А ты?.. — Феликс явно хочет узнать, куда это хён так торопится, но как будто не решается. — А у меня форс-мажор, — Минхо-хён убирает сковородку, достаёт из холодильника кастрюлю с рисом – это во вторую половину контейнера. — У моего сменщика опять какие-то проблемы, он не вышел в бар. Менеджер позвонил и попросил выйти вместо него. Контейнер готов, бутылка воды тоже. Минхо-хён смотрит на них и вдруг шипит. — Блять. Сумку забыл, — он цыкает и, широким шагом пролетая между Феликсом и Хёнджином, возвращается наверх. Феликс смотрит ему вслед, затем опускает взгляд. Хёнджин оглядывает его слегка опущенные плечи, а у самого опускаются руки: ну вот почему именно сегодня? Такой прекрасный день, перетекающий в прекрасный вечер, так хотелось ещё пару часов провести в компании Феликса. Но если Минхо-хёна дома нет, то и Феликса тоже. Это правило, которое никто никогда не озвучивал, но оба ему беспрекословно следуют. Хёнджин вздыхает. Феликс чешет затылок, говорит осторожно: — Тогда я, наверно… пойду? — А ты… — Хёнджин пытается улыбнуться, но выходит натянуто. — Хочешь уйти? — Не хочу, если честно. Внутри что-то обессиленно трепыхается – и чего Хёнджин так переживает? По сути это всего-то вечерние посиделки с кино и попкорном, они такие уже устраивали. Правда, исключительно с Минхо-хёном в роли блюстителя порядка. А теперь и порядок блюсти некому. — Хочешь остаться? Феликс уверенно кивает, глядя глаза в глаза, и от этого прямого взгляда сладко тянет в животе. — В смысле… Хочешь остаться со мной? — звучит вообще ни разу не спокойно. — Да, Хёнджин, хочу остаться с тобой, — усмехается Феликс. — Ты будто меня боишься. Так, надо взять себя в руки, а то как-то не солидно. Это всего-то вечерние посиделки с кино и попкорном, ну! Наедине с Феликсом, на которого Хёнджин стабильно хочет залезть с тех пор, как они встретились в клубе. Но ничего, со всяким желанием можно справиться. — Да нет… чего мне… ну… бояться, — ну вот, Хёнджин мямлит. Позорно и нелепо, пока Феликс еле скрывает улыбку. Услышал бы это Минхо-хён, закатил бы глаза. К слову о нём: он пролетает мимо них снова, на его плече сумка, с которой он гоняет в универ. — Ты же должен готовиться к экзамену, — Хёнджин решил сфокусироваться на нём. Даже пошёл за ним к выходу. — Буду готовиться в баре. — Но там темно. Минхо-хён надевает обувь. — Если что, в телефоне есть фонарик. И основная часть материала в электронном виде, Хёнджин-а, не тормози. — Но там же шумно. И люди! На работе вообще-то работать надо. Минхо-хён накидывает пальто. — Какой ты иногда зануда… Не волнуйся за меня, я сам о себе позабочусь, — он наклоняется ближе и говорит вполголоса: — А ты позаботься о Феликсе. И многозначительно играет бровями. Хёнджин шипит: — Я надеюсь ты не уходишь специально, чтобы оставить нас наедине? Хён закатывает глаза, накидывая сумку через плечо. — Я конечно переживаю за ваши отношения, но не настолько. Всё, я пошёл. Хорошо вам… посидеть. Или что вы там будете делать. Он коротко машет на прощание и вылетает из квартиры. У Хёнджина перед носом захлопывается дверь, он как обычно даже попрощаться не успевает. Да и не надо – скатертью дорожка. Бесит. Хёнджин возвращается к Феликсу с полным пониманием того, что волноваться по поводу успеваемости Минхо-хёна действительно не нужно: и без того есть о чём поволноваться. *** Это всё ужасно неловко. Сидеть рядом с Феликсом на своём диване, смотреть кино на своём телевизоре, быть в своей комфортной обстановке – родные стены должны бы помочь, но нихрена подобного. Неловко. Хёнджин как будто стесняется лишний раз глянуть в сторону Феликса, стесняется лишний раз к нему прикоснуться. Хёнджин смелый только с теми, на кого ему относительно плевать. Ему было плевать несколько месяцев назад, когда между ним и Феликсом не было ничего, что можно испортить – и так всё было испорчено. Но сейчас он носится с их отношениями как с хрустальной вазой: одно неверное движение, и всё, осколки повсюду, и ни собрать ничего, ни склеить, а если попробуешь – только поранишься. Хёнджин осторожно косится в сторону Феликса, тот с безмятежной улыбкой смотрит на экран и жуёт попкорн. Смеётся. В фильме какие-то шутки шутят, и наверно они действительно смешные, да и фильм наверняка интересный, но Хёнджин потерялся в своих мыслях примерно на десятой минуте. Они дома, никто им не мешает – идеальные условия для разговора по душам. Или нет? Может, нужно дать себе ещё немного времени? Чтобы точно разобраться в чувствах, понять, что он испытывает и какие планы строит. Но всё ведь и так понятно. Или может нужно время, чтобы присмотреться к Феликсу? Понять, надо ли ему это? Нужны ли ему отношения, нужна ли эта романтическая чушь, любовь и всё такое. Хёнджин сколько угодно может отрицать, но ясно одно: это нужно ему самому. Он этого хочет. Созрел наконец, да и сам по себе он тот ещё романтик, каким бы дерзким и наглым ни пытался казаться. Этот примитивный защитный механизм всё равно не рабочий, раз на его сердце куча шрамов. Но вдруг он снова ошибается? Вдруг Феликс не чувствует того же, а таскается с Хёнджином только потому что обещал себе наладить их отношения? Или это бред? Как же сложно. Выдыхай, Хёнджин-а, – сказал бы Минхо-хён. И правда: это ведь Феликс, с ним можно расслабиться. Он не кусается, ядом не брызжет, он ходячее определение слов «понимание» и «комфорт», с ним не нужно быть идеальным и лучшим, достаточно быть самим собой. И если бы ему не нравилось всё, что между ними происходит, он бы здесь не сидел. — Смотри на экран, а не на меня, — усмехается Феликс. Хёнджин возвращается в реальность из глубин своей непутёвой башки: придумает же всякое… — Ты какой-то рассеянный. Феликс кажется беспечным. Улыбается, слегка щурится, но в его взгляде есть что-то от беспокойства. — Всё в порядке? — в голосе тоже. — Да, просто задумался. — Если я спрошу «о чём», ответишь? Хёнджин неловко опускает взгляд. — Не думаю. Так… лезет в голову ерунда всякая. — Понимаю, — Феликс поджимает губы, оглядывает Хёнджина с головы до ног, будто оценивает его состояние. Затем кладёт ладонь на его плечо и сжимает. — Но я тут если что, хорошо? Если тебя что-то беспокоит и тебе нужно об этом поговорить – я рядом. Феликс глаз с Хёнджина не сводит. Смотрит открыто, честно, и раз говорит «я рядом», то так оно и есть не только в физическом смысле. Ему можно доверять. С ним нужно поговорить. — Я выгляжу так, будто меня что-то беспокоит? — Ты выглядишь так, будто у тебя в голове жуткая битва, — Феликс ободряюще улыбается и снова сжимает плечо. — Сражаться в одиночку может быть непросто. Это я так, к слову. Он убирает руку с плеча, подсаживается чуть ближе. Сердце в груди стучит так, будто вот-вот и ускачет. — Можно я прилягу на твоё плечо? — просит Феликс, заглядывая Хёнджину в душу – отказать ему невозможно. — Да, конечно. Они уже не раз сидели так, Феликс точно так же приваливался к Хёнджину, положив голову на плечо, только раньше с ними на диване сидел ещё и Минхо-хён. Сидел и косился в их сторону, а потом поддразнивал Хёнджина, мол тот в такие моменты выглядит как влюблённый подросток. Хёнджин и чувствует себя так же – это понятно, но палиться не хочется. Вдруг Феликс почувствует, как стучит сердце? Или заподозрит что-нибудь по прерывистому дыханию? А вдруг возьмёт за руку и заметит, как вспотели ладони? Так, стоять. Зачем Феликсу брать Хёнджина за руку? Если он это сделает, Хёнджин скончается на месте от волнения. И ведь некому разрядить обстановку своими саркастичными замечаниями и закатыванием глаз – впервые в жизни Хёнджин искренне жалеет, что Минхо-хён не дома. — Ты так напряжён, — задумчиво говорит Феликс и кладёт ладонь на бедро Хёнджина. Гладит, затем слегка мнёт действительно напряжённые мышцы, а Хёнджин что? Хёнджин переживает кризис. У него такие периодически случаются, когда Феликс касается его в определённых местах, и бёдра – одни из таких. И Феликс это как будто знает, будто специально расщедрился на мягкие, даже с какой-то стороны ласковые прикосновения. От них в животе щекотно, по ногам и рукам цветут мурашки, а в паху постепенно тяжелеет. Как же приятно… Нужно срочно разрядить обстановку. Сделать это немедленно и без помощи всяких замечаний с закатанными глазами, иначе быть беде в виде неуместной эрекции. — Ты сегодня сказал, что… на вашей рождественской тусе ты с пацанами увидишься впервые за месяц. Вы стали реже видеться? Разговоры на отвлечённые темы должны подойти. — Вчетвером – да. Я же уже говорил, ты не слушал? — усмехается Феликс. И да, возможно Хёнджин периодически выпадал из их диалога, но только когда отвлекался либо на красоту Феликса, либо на внутренние кризисы. И да, Хёнджин безнадёжен. — Ну, раньше мы вчетвером ходили в клуб, чтобы Хан мог поглазеть на своего любимого танцора, но раз он нас больше туда не таскает, то и повода встретиться всей гурьбой как будто больше нет. — Звучит как-то грустно… — Да нет, всё нормально. Мы общаемся в сообщениях, по двое видимся – всё круто. Чанбин-хён теперь не носится за нами как за детьми, Хан отпустил свою обсессию по Минхо-хёну, а Сынмин перестал пить каждую неделю, — Феликс с улыбкой качает головой. — Он теперь деловой. Как у него появилась его муза, он весь в своих проектах. И вроде Феликс участвует в отвлечённом диалоге, а бедро Хёнджина всё равно у него в плену. — А, да… у Сынмина то ли парень, то ли друг, у Хана новая работа, и они с Чанбином теперь пашут вместе, — Хёнджин говорит как на автомате и так же смотрит на маленькую аккуратную ладошку на своей ноге. Думает о чём попало. К примеру о том, что если Феликсу взбредёт в голову вот прямо сейчас залезть ему в штаны, Хёнджин будет не против, только ноги пошире раздвинет. Однако поглаживания прекращаются, – слава богу! – но рука остаётся на том же месте. — А ты, оказывается, всё слышал, — усмехается Феликс. У Хёнджина есть все шансы взять себя в руки. — Да, у Сынмина образовался творческий тандем, Чанбин-хён… он какой-то странный стал, но говорит, что всё нормально. С работы вылезает только в качалку, и Хан туда же. У него первый серьёзный проект, благо Чанбин-хён теперь его коллега. — И как Хан, справляется? — Хёнджину нравится Хан. Он единственный, с кем они знакомы лично. Они даже неплохо поладили, хотя сперва Хан его откровенно невзлюбил. Отнёсся с подозрением, смотрел на него косо, но Хёнджин постарался не принимать это близко к сердцу. Минхо-хён тоже изначально каждое движение Феликса сканировал, зато сейчас эти двое могут заболтаться как две подружки. — Конечно справляется, это ж Хан, у него всё в руках горит. Кстати, — Феликс поворачивает голову, утыкается подбородком в плечо Хёнджина и дышит теперь ему в шею. Если у него и были какие-то там шансы взять себя в руки, то теперь точно всё. — Он передавал тебе привет. Предлагал позвать тебя на нашу тусу в Рождество. Сынмин тоже приведёт своего друга, вот Хан и предложил тебя тоже пригласить. Это приглашение скорее всего из вежливости – Хёнджин это понимает. Наверно надо сказать что-то вроде «жаль, но я буду занят» или «я буду отмечать с родителями», что в любом случае неправда. В его семье не отмечают Рождество, а с работой к той дате он уже покончит – времени освободится вагонище. — Ты бы хотел познакомиться с моими друзьями? — спрашивает Феликс, тем самым поставив Хёнджина в тупик. Это точно предложение из вежливости? — Я? Феликс усмехается. — Ты. Нужно ли соглашаться? Неужели Феликс этого действительно хочет? Хотел бы он познакомить его со своими друзьями, познакомил бы давно, как с Ханом, но нет же. Хёнджин не обижается: это дело Феликса, и на его месте он бы тоже не спешил внедрять в свою жизнь человека вроде себя. Надо разобраться. Хёнджин осторожно поворачивается к Феликсу, и дышать становится совсем тяжко: он так близко, его лицо, губы всё так опасно близко. — Не знаю. А ты не будешь против? — С чего мне быть против? Ты хороший парень, они хорошие парни. Да, у них о тебе есть противоречивая информация, но она о прошлом тебе. Они понимающие, не будут предвзято относиться. Чанбин так вообще за мирное урегулирование конфликтов, он будет только рад, что мы всё выяснили и помирились. Звучит вроде неплохо. Заманчиво даже. Но как-то всё равно волнительно. И Феликс своим близким расположением ни разу не помогает успокоиться. — Я бы согласился, но… — вперёд, надо смотреть вперёд, перед собой, но только не на такого манящего Феликса. — Если Минхо-хён выходной в этот день, то я не стану его бросать. — Ну… если он согласится, прихвати его с собой. Парни поймут, — беспечно усмехается Феликс. Его дыхание безбожно щекочет шею. — Хан, конечно, охуеет от жизни, побухтит немного, но успокоится. Мне кажется, он уже успокоился. Ему сейчас не до него. — Окей. Тогда… узнаю у хёна, — Хёнджин на пробу смотрит на Феликса, длится это всего секунду, но он тут же отводит взгляд: не выдерживает близости. Сердце будто вот-вот остановится, а в животе рой бешеных бабочек, которые своими крылышками разгоняют по телу жар. Ещё секунда, и Феликс отлипает от плеча Хёнджина, убирает с его бедра ладонь. Дышать становится легче, но хочется почувствовать его на себе снова. Феликс между тем отсаживается на безопасное расстояние, откидывается на спинку дивана, возвращая взгляд экрану телевизора, и тянет задумчиво: — Только… как мне тебя им представить? Ты мой друг, приятель, или?.. Не скажу же я, что ты – тот самый сын маминой подруги, который в школе был занозой в заднице, м? Хёнджин смотрит на Феликса так, будто нельзя. Феликс же выглядит полностью расслабленным, словно продолжает смотреть фильм, только рассуждает совсем не о фильме: — «Приятель» как-то слишком отстранённо, не находишь? А друг… мы же не друзья. И вряд ли ими будем. Хёнджин хмурится. Звучит всё это размеренно и без негатива, но совсем не обнадеживающе. — Думаешь? — Знаю, — хмыкает Феликс. Да так мрачно, что в голове Хёнджина ни единой радужной мысли. То есть прямо сейчас Феликс отверг его дружбу, так получается? Дружбу, о которой сам же и говорил? Тогда зачем звать его на вечеринку с друзьями, если он его за друга не считает? — П-почему? Феликс глубоко вздыхает. — Потому что я не могу просто дружить с теми, кого хочу целовать. Это отвлекает, знаешь ли. Оу… Эти слова невозможно истолковать неверно, но Хёнджин пытается изо всех сил. Можно ведь хотеть целовать и по-дружески, так? Хёнджин, соберись… — Целовать? — собраться? Не, это точно не про него. — Меня? Феликс фыркает и качает головой. — Ну не себя же, — он, откинувшись на спинку дивана, медленно переводит взгляд обратно на Хёнджина – эти чёртовы переглядки между ними никогда не закончатся, – усмехается, оценивая его состояние. — Ты как будто удивлён. Хотя мне казалось, что я ужасно очевидный. Ага, для Минхо-хёна, к примеру, но не для Хёнджина. Для кого угодно, но не для Хёнджина, который если что-нибудь и замечал, то не хотел верить в это и раньше времени обнадеживать себя. Потому что Хёнджин умеет надумать лишнего. Своими фантазиями он может довести себя до любой эмоции и поверить в то, чего нет – хорошее это или плохое. А когда начинаешь верить в хорошее, есть риск глубоко разочароваться. Поэтому и сейчас не хотелось верить своим ощущениям и словам Минхо-хёна, чтобы потом не зализывать раны. Пауза между тем безобразно затянулась. Феликс вздыхает и садится прямо – поза довольно напряжённая. — Скажешь что-нибудь? — он заметно нервничает: на лбу морщинка, брови чуть сдвинуты к переносице. Надо бы сказать о том, что он приятно удивлён откровением Феликса, хоть в глубине души и надеялся на это, только опасался поверить. Надо разоткровенничаться тоже. Надо признаться, взять за руку, сказать кучу красивых слов, но вместо этого Хёнджин ляпает такое: — Ты нравился мне в школе. Феликс изгибает бровь. — Ты уже говорил что-то подобное. — Да, но не совсем. Послушай, — Хёнджин-таки кладёт ладонь поверх ладони Феликса, подсаживается ближе. — Мы разобрались со всем, касательно прошлого, но осталась кое-что, и я… не знаю, почему решил сказать об этом сейчас, но тянуть нет смысла: я был в тебя влюблён. В школе. Феликс выглядит сбитым с толку, молчит. И это хорошо, потому что Хёнджину есть, что сказать, у него накопилось. — Несколько раз даже хотел помириться и позвать тебя на… не знаю, свидание? Вряд ли ты бы согласился, плюс мне было страшно, и я ничего не сделал. Наверно отчасти поэтому я до тебя докапывался так долго. Сначала ты может и бесил меня, но потом я в тебя влюбился и бесил уже самого себя. Но ты не подумай! Я не влюблён в тебя с тех пор, после выпуска меня отпустило. И когда мы встретились несколько лет назад, ты ещё на меня наорал, помнишь? Феликс цыкает. Но да ладно. Хёнджин с запалом продолжает: — Тогда я ничего не почувствовал. Никаких навязчивых мыслей и чувств касательно тебя у меня не было – в этом плане всё нормально. Но в школе я был в тебя влюблён, я ненавидел себя за это, ненавидел тебя за это, думал, что я больной какой-то и неправильный. Но теперь всё в порядке. Теперь я в порядке. Феликс смотрит на него как-то странно. С сожалением, что ли? Или с сочувствием. Он бережно обхватывает его лицо ладонями и заглядывает в душу. — Я, конечно, в лёгком шоке от этой информации, и… эм, не знаю, что сказать… — Да ладно, это не важно. Я не знаю, зачем всё это сказал, — хочется спрятаться. Перед Феликсом не страшно открыться, умом Хёнджин это понимает, но всё равно хочется убежать от откровений, захлопнуться и сделать вид, что для него это пустяки. В общем, соврать. — Хёнджин, — взгляд Феликса максимально серьёзный и честный. — Мне жаль, что чувства ко мне были для тебя болезненными. Я… я не могу сказать, что чувствовал то же самое – думаю, это и так ясно. Но я хочу, чтобы ты знал, что я чувствую сейчас: ты мне нравишься. Серьёзно нравишься. И я вижу, что нравлюсь тебе тоже, но мне нужно подтверждение, что мне не показалось. Неужели он сомневается? Хёнджин робко улыбается, когда говорит: — Мне казалось, я ужасно очевидный. Ты мне очень нравишься, Цыплёнок. Больше, чем когда-либо. Феликс поджимает губы и немного опускает глаза, но недалеко: задерживается на губах. Хёнджин вдруг смелеет: — И ты вроде говорил, что хочешь меня целовать… Ну так?.. Феликс не думает ни секунды, тянется к лицу Хёнджина в своих руках, и губы обжигает лёгким поцелуем. И эти мгновения простого касания сносят напрочь: внутри всё переворачивается и наконец встаёт на свои места. По телу долгожданный трепет, в животе пульсирует тепло, а руки так и чешутся заобнимать тельце Феликса, затискать его на законных основаниях. Или ещё рано? — Чёрт, — с улыбкой ругается Феликс. — Я тут недавно пообещал себе не целоваться с теми, с кем не встречаюсь. А то с меня хватит. Хёнджин лбом утыкается в лоб Феликса, тот прикрывает глаза. — Я бы предложил тебе встречаться хоть сейчас, но скажу честно: я боюсь. Боюсь разочаровать тебя, где-нибудь проебаться. Я правда хочу… о боже мой, так странно говорить это вслух, но да, я хочу быть с тобой, Цыплёнок. Но боюсь не справиться. — Да я тоже, — расслабленно усмехается Феликс. По нему и не скажешь, что в нём есть какие-то страхи, но Хёнджин ему верит. Всё-таки то, как бережно он держит его в своих руках, говорит о многом. — Может, стоит попробовать бояться вместе? Вдвоём должно быть не так страшно. Хёнджин кладёт ладони поверх ладоней Феликса, прикрывает глаза тоже. Страхи никуда не делись. Но как сказал хён: бояться – нормально. Ненормально – слепо следовать этому чувству. — Хёнджин. Я знаю, каким ты был. Если б ты до сих пор был таким, я бы тут с тобой не сидел. Я знаю, какой ты. Допускаю, что я знаю о тебе не всё. Может, я действительно разочаруюсь. Может, разочаруешься ты. А может никто не разочаруется и всё будет хорошо – никто не знает, что из этого выйдет. Но я хочу узнать. И это желание сильнее страха. Уверенность в голосе Феликса отрезвляет. Всякие тревожные мысли всё ещё лезут в голову, но Хёнджин старается их игнорировать – о них он поговорит с психотерапевтом. Сейчас хочется говорить о другом. Хотя, и говорить не хочется: губы всё ещё горят после невинного поцелуя, хочется большего. Но сначала нужно поставить точку в этом разговоре. Хёнджин осторожно улыбается, немного отстраняется от Феликса, только чтобы взять его ладони в свои и глядя в его глаза сказать: — Скажешь пацанам, что я тот самый сын маминой подруги, который в школе был занозой в заднице, но который всё осознал, и теперь будет делать всё от него зависящее, чтобы ты был счастлив. Феликс цыкает и слегка морщится. — Какой ты драматичный… — Зато честный. Феликс опускает взгляд и смотрит на их руки – щёки заметно розовеют. Он говорит с улыбкой: — Я так говорить не буду, слишком длинно. Скажу… скажу, что ты мой парень, — его глаза горят, когда он снова смотрит на Хёнджина. Боже, как Хёнджин слаб, когда Феликс улыбается и смотрит вот так. — Согласен? Он ещё спрашивает… Хёнджин аккуратно подцепляет пальцами подбородок Феликса, наклоняется ближе. — Согласен. Феликс подаётся вперёд и да, губы обжигает снова. Они и раньше целовались. Целовались в том клубе на танцполе, когда Хёнджин и знать не знал, кого именно целует. Они целовались в кабинке туалета, когда оба поняли, кто есть кто, и тупая необоснованная ненависть вспышкой снесла обоих. Они целовались у Феликса дома, целовались дома у Хёнджина. Целовались пылко, жадно, яростно, больно, мокро, глубоко, сладко, неуместно и неожиданно. Но ни один из тех поцелуев не сравнится с этим. Неторопливым, плавным, с улыбками в процессе. Феликс обвивает шею Хёнджина, тот прижимает Феликса к себе за талию, практически сажает его на свои бёдра, но нет. Хёнджин вовремя останавливается и с усмешкой шепчет в губы напротив: — Эй, Цыплёнок, полегче. Мы же вроде фильм пришли посмотреть. Феликс ухмыляется – чертёнок. — Какой к чёрту фильм, Хван? Издеваешься? — он слегка закатывает глаза и, по-хозяйски усевшись на бёдра Хёнджина, целует его снова. Совершенно по-хозяйски. И правда, какой к чёрту фильм? Какой к чёрту попкорн? Когда руки наконец могут обнять, губы – коснуться губ. И никаких тревог, никакой боли. Никаких мыслей о том, что было до, теперь важно лишь то, что будет после. Может быть Хёнджин иногда сомневается в себе, иногда боится сделать ошибку – в конце концов, он делал множество неправильных вещей. Но вот Феликс сидит на его коленях, обнимает его крепко, и это кажется самой правильной вещью из возможных. Может, когда-то Хёнджин и был потерян, сломан, но ему удалось кое-как собрать себя заново, удалось себя найти. Он уже не тот злой, жалкий мальчишка, он через многое прошёл и стал сильнее, взрослее – во всех смыслах. Феликс повзрослел тоже. И Хёнджину, несмотря на все страхи и сомнения, хочется узнать, какими они станут, будучи вместе. Они ведь до сих пор меняются, их жизни меняются прямо сейчас, по ощущениям – к лучшему. И в этом точно нет никаких сомнений.