Сын маминой подруги

Если бы несколько месяцев назад Хёнджину сказали, что он будет стоять на коленях перед своей первой недолюбовью, Хёнджин подавился бы своим айс-американо и выпучил бы глазищи с драматичным «зачем мне молиться на Ли Феликса?!». Ага, молиться… Всё вышло так странно. Хотя начиналось как обычно: Хёнджин всего-то от скуки пришёл в клуб, – он ходит только в один, к хёну на работу – всего-то выпил парочку коктейлей и двинул на танцпол. Почти сразу заметил симпатичного парнишку, решил подойти – подошёл. Всего-то. Ничто, как говорится, не предвещало. Парнишка даже не сразу его заметил, продолжал свои танцы с самим собой: ему явно никто не был нужен, и зачем Хёнджин подошёл? Вопрос, конечно, интересный, а ответ один: а по-другому он не мог. Магнитом притянуло. — Красиво двигаешься. Смотрю и не могу оторваться. Чистая правда. — Зачем смотреть? Танцуй со мной. Я приглашаю. Низкий голос с игривыми нотками почти утонул в битах, но Хёнджин всё услышал как надо. Приглашение. Руки сами скользнули на оголённый живот, а губы коснулись уха: — Не возражаешь? — Ты бы уже получил по лицу, если бы я возражал. Хёнджин не почувствовал угрозу, но принял предупреждение: с этим парнем шутки плохи, в случае чего сможет за себя постоять – не то чтобы Хёнджин намеревался это проверить. Паренёк, хоть и напоминал ангела внешне, оказался с чертовщинкой. Такой уверенный, сильный, несмотря на хрупкое тельце – парень-противоречие. Хёнджин всегда любил противоречия, он и сам весь из них состоит. Всё вышло так быстро. В одну минуту они танцевали-флиртовали, а в другую Хёнджин схватил подбородок этого ангельского чертёнка, повернул его голову к себе и с жаждой приложился к губам. Даже лица поподробнее не рассмотрел, а это и неважно было. Хёнджина повело, размазало, а тот парень будто только этого и добивался. Поцелуй был не поцелуем вовсе – настоящий форс-мажор. Будто ничего ни от кого не зависело, будто сама Вселенная столкнула их, притянула, нахимичила, и спустя несколько минут не-знакомства хотелось зацеловать этого парня до припухших губ, сжать в своих руках до хруста, завладеть им полностью хотя бы на несколько минут. Так грязно и эгоистично. Всё вышло из-под контроля. Хёнджин хотел дрочки в туалете, ещё больше хотел глубоких поцелуев и банальной ласки; он хотел получить всё это здесь и сейчас, чтобы потом пригласить парнишку к себе для продолжения, и гори оно всё. Но сначала имя. — А как тебя зовут? Как только Хёнджин получил ответ, понял: всё рухнуло. — Ли Ёнбок. Ли Ёнбок… Ёнбоки. Феликс. Цыплёнок – любимое для Хёнджина и ненавистное для Феликса. Его кличка, его клеймо. Трусливый Цыплёнок, слабый Цыплёнок, глупый Цыплёнок. Маленький невдуплёныш, появился в жизни Хёнджина когда они были детьми. Ли Феликс был щуплым и хилым, он плохо понимал корейский, постоянно всё переспрашивал, улыбался как блаженный, светил огромными зубами, большими глазами и солнечными пятнышками на лице. Раздражал мелкого Хёнджина одним своим видом. А его никто никогда не раздражал. Хван Хёнджин – золотой ребёнок. Единственный ребёнок богатых родителей, на которого вся надежда и все ресурсы. Он из кожи вон лез, чтобы оправдать ожидания: учился на «отлично», посещал кучу дополнительных занятий и был любимчиком учителей. Был правильным, лучшим. И популярным. Мальчишки постоянно кучковались около него, дружить с ним было круто, плюс недалеко всегда кучковались девчонки – с детского сада они вокруг него как пчёлки вокруг цветов. У Хёнджина было много друзей, врагов не было вовсе. Пока однажды в их класс не пришло это лохматое австралийское недоразумение. Рассеянный, глуповатый, неамбициозный – Хёнджин с детства знал, что такое амбиции. А этот… ленивый, неаккуратный, серый. Хёнджин мог бы назвать его мышонком, если бы не тот нелепый жёлтый свитер, который Феликс носил под пиджаком от школьной формы – никто не одевался в яркое, только этот выскочка. Ему делали замечания, а он под дурачка косил и делал всё по-своему. Всегда. Сраный жёлтый свитер, почему-то Хёнджин даже сейчас его помнит. Хёнджин ненавидел Феликса тихо. Не хотел портить репутацию хорошего мальчика – мама бы разозлилась, для неё имидж семьи всегда был на первом месте. Однако тихо ненавидеть становилось труднее, ведь внимания этот Цыплёнок привлекал всё больше. Он никого не оставил равнодушным: он либо забавлял, либо раздражал. Хёнджина он до трясучки бесил. Он же тупой, а Хёнджин умный. Он ленивый, а Хёнджин трудится до глубокой ночи. Он добрый, а Хёнджин… А ещё он носит яркие цвета, а у Хёнджина в шкафу сплошь белые рубашки, выглаженные прислугой. Феликс небогатый, в конце концов. Слабый, мелкий. Идеальная мишень. Со временем Хёнджин уяснил некоторые вещи. Во-первых, у него нет друзей. И скорее всего никому он не нравится. Во-вторых, он сам себе не нравится. Ему вообще ничего не нравится: школа, учителя, эти бесконечные уроки и занятия, тонны домашки. Но больше всего ему не нравилось быть дома. Дома либо громкие скандалы, либо оглушающая тишина. Мама либо не выходила из комнаты сутками и постоянно спала, либо была патологически одержима какой-нибудь идеей. Либо душила Хёнджина любовью, либо пренебрежением. Но чаще всего она кричала: утром в его комнате, днём в его телефон, вечером с порога. Иногда даже ночью она кричала, как ей всё надоело, что она заберёт сына и уйдёт, она устала, и вообще ты мразь неблагодарная, я тебе всё, а ты! опять бухаешь с какими-то шлюхами! А потом пощёчины и грохот вперемешку с пугающе холодным голосом отца – уходи, давай, только кому вы нахуй нужны оба? вы без меня никто, и ты, сука, знай своё место. Крики тут же прекращались. Зато начинались всхлипы и слёзы – плакала мама, беззвучно плакал маленький Хёнджин. С возрастом он понял, что больше, чем Ли Феликса, он ненавидит родителей. Обоих одинаково. Вот только нельзя их ненавидеть, какими бы они ни были, так ведь? Это неправильно? Это плохо. Сердиться – нельзя, злиться тоже. Хорошие мальчики не злятся, они закрывают рот и делают, как им говорят. Делают вид, что всё хорошо. Страх и нерастраченная агрессия из дома приходили в школу и склизкими щупальцами ползли в сторону одного конкретного, ни в чём не повинного мальчика. Ненавидеть Феликса Ли – можно. Это удобно. Удобно на нём срываться, насмехаться над ним, толкать его исподтишка, обзывать. Ненадолго становилось легче. Цыплёнок осмелел со временем – стало сложнее. Он начал отвечать на выпады Хёнджина и его дружков, подрос, окреп, прорезался. И Хёнджину, стиснув зубы, пришлось мысленно признать, что Ли Феликс сильный, сообразительный, трудолюбивый, да и каких-то своих амбиций у него выше крыши. Своих амбиций – на ожидания со стороны взрослых ему было будто бы плевать. На угловатых плечах Ли Феликса золотая голова. Он не был отличником, он ни с кем не соревновался, а просто шёл в своём темпе своей дорогой. Бывало, спорил с учителями, отвлекался на занятиях и получал за это, но никогда не вешал нос. Был себе на уме. Хёнджин наблюдал за ним, искал подвох. Выводил на эмоции, хотел видеть его слёзы, его боль, а он… Он отвечал Хёнджину колко, иногда игнорировал его – это бесило больше всего. Хотелось его внимания, его взгляд на себе – любой. Хотелось получить от него леща, хотя бы так ощутить его прикосновения, но Феликс никогда не бил первым. Хёнджин его тоже не бил, максимум – толкался. Запомнилось ощущение его костлявых плеч. Хёнджин с ужасом лелеял эти ощущения до самого выпускного. Влюбиться в того, кого по идее ненавидишь, – глупо. И втихаря восхищаться тем, кого в открытую презираешь, тоже. Это Хёнджин глупый, не Феликс. Это он влюбился – тупое клише. Это он плакал (опять, снова) у себя в комнате от безысходности, пока родители орали друг на друга за стенкой, но плакал уже не из-за них. Из-за мыслей, что жизнь – несправедливая хуйня. Хёнджин сколько себя помнит был прилежным, и во что он превратился? Всё это неправильно, гадко. Феликс – мальчик, и Хёнджин тоже. И это ещё полбеды: Феликс светлый, славный, добрый мальчик, а Хёнджин жалкий, мерзкий, злой. Такие ни в каком виде не должны быть вместе. А мама Хёнджина хотела, чтобы они подружились. Мама Феликса тоже – они-то нашли общий язык с первого родительского собрания, периодически созванивались и ходили друг к другу в гости. Мама Феликса после переезда из другой страны очевидно нуждалась в общении, а мама Хёнджина в возможности лишний раз потешить своё эго. Она выглядела так, будто занимается благотворительностью: общается с одинокой матерью троих детей, жалуется ей на мужа, хвалится сыном – нашла себе идеальную жилетку. Вряд ли такое общение можно назвать дружбой, но Хёнджин в их отношения не лез. Как и они в отношения сыновей: детские драмы – и не драмы вовсе. А Хёнджин переживал трагедию. Смотрел на Феликса и мысленно выл, потому что как такое могло произойти? Как его первой любовью мог стать мало того что мальчик, так ещё именно этот? Этот, который Хёнджина искренне только ненавидит. Этот, который смотрит на него волчонком. Даже спустя столько лет. — Как я тебя ненавижу, Хван Хёнджин. Тебя и твой грязный рот. Адреналин, алкоголь, возбуждение. Ностальгия, смешанные чувства радости, злости, отчаяния, плюс недосказанность когда-то в прошлом – всё это привело к тому, к чему привело. Если бы Хёнджину несколько месяцев назад сказали, что он будет стоять на коленях перед своей первой недо… любовью? Да, он строил бы из себя дурачка пару минут, но потом усмехнулся бы, пожал плечами. Спросил бы: «и сколько я выпил?». Пару коктейлей – не много и не мало. Как раз, чтобы оказаться на коленях в туалете клуба, заняв рот членом своей первой школьной любви. — И ты собираешься к нему пойти? — вот, что слушал Хёнджин на следующий день, пока собирался к Феликсу домой. В заднице уже была пробка – подготовился на славу. Минхо-хён смотрел на него, привалившись к дверному косяку. Руки скрещены, бровь изогнута в немом «этот идиот сошёл с ума». А Хёнджин сошёл. Не хотел признавать это, но определённо сошёл, потому что как ещё объяснить то, что на нём были те самые джинсы с того самого фото, которое лайкнул Феликс? И он во всю искал ту самую майку. Хёнджин жалок? Возможно. Но он отчего-то хотел понравиться Феликсу хотя бы сейчас. Он хотел ему понравиться ещё в свои шестнадцать. Иногда уставал от бессмысленной вражды, которую сам же и развязал, и хотел всё исправить. Даже воображал, что перестанет цепляться к Феликсу, что как-нибудь догонит его по пути со школы, проводит до дома… Феликс, естественно, сразу на примирение не пойдёт, но потом всё-таки даст шанс, он же добрый. И умный. И милый. Тёплый и мягкий – он позволит Хёнджину реабилитироваться. А потом они начнут общаться. Может, дружить? И кто знает, вдруг Феликс тоже… такой. Вдруг он тоже неправильный. Может, Хёнджин сможет его обнять, прикоснуться без издёвок, ощутить костлявые плечи в руках, не толкаясь. Может, удастся его поцеловать? Хотя бы в щёку. Хёнджин фантазировал обо всём этом перед сном и плакал от злости, стыда и жалости к себе. Идиот, придурок. Не будет такого никогда, не простит его Феликс, каким бы добряком он ни был. Хёнджин бы не простил, он бы себя ненавидел, хотя он и так… От всех этих мыслей тогда становилось тошно настолько, что хотелось сбежать от самого себя. И ненавидеть Ли Феликса ещё сильнее, потому что это правильнее всего. — Нет, ты серьёзно собираешься пойти на хату к какому-то рандомному чуваку на ночь глядя? — Минхо-хён явно беспокоился. Хёнджин надевал майку. — Это же Феликс. — Вот именно. Наверняка он до сих пор на тебя в обидках. Мало ли, что он задумал? — Вряд ли он настолько обижен, чтобы… ну… — Хёнджин отмахнулся. — Он ничего плохого мне не сделает. Только трахнет. Минхо-хён фыркнул. — А потом? Ты придёшь и будешь выносить мне мозг, что хочешь позвать его на свидание? — Бред, — съёжился Хёнджин. — Какие ещё свидания? Я просто хочу его член. А ещё его внимание, его взгляд, его прикосновения. Этого так не хватило в прошлом, и есть возможность получить это сейчас пусть даже на одну ночь. И плевать, что будет потом. Живём один раз. — Кому ты пиздишь… — проворчал хён, покачал головой и вышел из комнаты, говоря по пути: — Дверь за собой закроешь. Вернёшься – не шуми. Минхо-хён знает Хёнджина как себя самого – факт. Может, даже лучше. — Я хочу с ним помириться, — это Хёнджин сказал через несколько дней. Завалился в комнату хёна, пока тот сидел за компьютером, и без предупреждения начал монолог: — Я чувствую себя виноватым перед ним. Я сегодня поговорил об этом со своим психотерапевтом, и мы вроде начали это прорабатывать, но я не хочу работать с этим на сессиях. Я хочу помириться с Феликсом, исправить наши отношения. Я хочу видеть, что он не ненавидит меня. Я так проебался, я хреново себя вёл и в детстве, и потом тоже, и сейчас я ну такой себе. Мне стыдно. Стыдно, что я тогда цеплялся к нему, настроил против него кучу народу и портил ему жизнь. И всё из-за своих обид на родителей, эпизодов домашнего насилия и внутренней гомофобии – это несправедливо! Он-то ни при чём. Знаешь, говорят, что школьные годы – лучшие. А я ему их, получается, похерил. Стыдно. Хочу с ним помириться. Как считаешь, это возможно? Минхо-хён будто и не слушал его. Хёнджин глядел на него, лёжа в его кровати, и ждал. Потому что хён, кого бы он из себя ни строил, всегда его слушает. — Найду себе богатого папика и съеду от тебя нахрен, — на выдохе протянул хён. Хёнджин повернулся на бок, подмял подушку под голову, посмотрел в сторону монитора, за которым скрывается Минхо-хён. — Не думаю, что друг Феликса сойдёт за богатого папика, — он явно нарывался, но хён был слишком уставшим, чтобы огрызаться. Он лишь тяжко вздохнул. — И ты скорее удавишься, чем замутишь с кем-то ради денег. Не хочешь познакомиться с тем милашкой? Хан Джисон… — Я скорее удавлюсь, чем с ним познакомлюсь. — Почему? Он же очаровашка! Столько недель приходит и смотрит только на тебя… прям твой фанат. — Ты хотел сказать, извращенец? — Да почему извращенец сразу? Ты хорошо танцуешь. — Ага, а ещё я хорошо знаю вот этих вот фанатов. Сначала смотрят, потом в лучшем случае кидают дикпики в директ. В худшем – предлагают бабки за перепихон. Классика. — Вот бы дикпик Феликса в директ… у него очень красивый член. — Ну и на кой чёрт мне эта информация? Хёнджин только мечтательно надул губы. Хён фыркнул: — Не удивлюсь, если он кинет его тебе на днях. Ну знаешь, ближе к ночи, чтобы ты прискакал на потрахаться. И никаких вечеринок-приманок не надо будет. — Знаешь… может, я и прискакал бы, — Хёнджин нахмурился и поджал губы, а хён в ответ на это аж выглянул из-за монитора. Сморщился: — В тебе ни капли гордости. — Да, вся моя гордость досталась тебе. Хён закатил глаза и вернулся к монитору. Под его пальцами застрекотала клавиатура. — Как ты собрался мириться со своим ненаглядным Цыплёнком, если уже выставил себя… эм… ну знаешь… — Шлюхой? — усмехнулся Хёнджин. — Я этого не говорил. — Но ты хотел. Клавиатура умолкла, послышался вздох, и хён отъехал от компьютера вбок, чтобы рассеянно глянуть на своего непутёвого друга. — Хёнджин-а, я тебя не осуждаю, честно. Минхо-хён и правда никогда не осуждал. Только закатывал глаза и говорил, что Хёнджин снова нашёл приключения на жопу. И он всегда был рядом. Каждый раз подтирал слёзы от ещё одной трещины на сердце, бывало угрожал придушить того, кто оставил трещины особо глубокие – хён хороший. Он Хёнджину как старший брат: и пусть бесячий иногда, но всегда ответственный, мудрый и заботливый. — С кем ты спишь и как часто – сугубо твоё дело. Просто судя по тому, что ты рассказал… Феликс вряд ли хочет с тобой помириться. Вряд ли он в принципе хочет с тобой общаться. Вы пару раз потрахались, а ты уже загорелся идеей исправлять какие-то там отношения. У вас нет никаких отношений. Он… ты меня извини, возможно прозвучит грубо, но он всего лишь очередной парень, с которым ты переспал. — Ты не понимаешь, — выдохнул Хёнджин и сел на кровати. — Может быть. Но я за тебя волнуюсь. Ты неосторожен. Опять вляпаешься в какого-то мудака, и собирай тебя потом. Не доверяю я этому Феликсу. Какой-то он мутный. — Просто у тебя проблемы с доверием. — Как будто у тебя их нет, — хён фыркнул и уткнулся обратно в экран. — Но я хотя бы живу себе спокойно, без приключений на задницу. И тебе советую. — Может, приключений тебе как раз не хватает? Хён вздохнул и снова глянул на Хёнджина. Да так, что сразу стало понятно: пора валить. Либо на ужин у Хёнджина будет туалетная бумага. Тем же вечером Хёнджин, работая в своей мастерской, фоном думал о том, что если Феликс не напишет ему до вечера пятницы, то придётся ехать к нему. И тогда весь план псу под хвост. А план дурацкий от и до: забыть у Феликса кое-какую глубоко личную штуковину и ждать момента, когда получится заманить его в свои сети. То есть, в свою тусовку. Минхо-хён, конечно, идею не одобрил, забраковал и отказался во всём этом участвовать, но в итоге сжалился. Даже почти не ворчал. Мысли о Феликсе не лезли из головы аж до самой вечеринки. А после неё – особенно, потому что Хёнджин чувствовал себя идиотом, сказав, что хочет позвать его на свидание. Поспешил – а как вообще нужно было себя вести? Ощущал себя не в своей тарелке, в голове – перекати-поле. Говорил бездумно, максимально честно, а Феликс смотрел на него как на сумасшедшего. — Ты смеёшься надо мной? — Нет. Я просто подумал… — он не думал. Разоткровенничался, потому что Феликс такой, что хочется душу перед ним наизнанку вывернуть. — Что неплохо было бы, знаешь… Что? Что было бы неплохо? Встретиться за бокалом вина, как все нормальные люди? Поужинать в уютном ресторане и погулять по вечернему городу, взявшись за руки? Поцеловаться под звёздами, разойтись по домам, а потом переписываться до тех пор, пока кто-то из них не уснёт с телефоном в руках – Хёнджин о таком только слышал, видел в сериалах и кино. А в жизни это бокал вина (в лучшем случае) и быстрый секс где придётся. И никаких прогулок, никаких звёзд, никаких переписок с долгими разговорами. Феликс смотрел на Хёнджина сурово, отстранённо, и вдруг вспомнились слова хёна. Вряд ли он хочет мириться, да и общение ему нахрен не упало. Быстрый секс и никаких ничего. — Ладно, забудь, — сказано было скорее самому себе, чем Феликсу. Хёнджин с чего-то решил, что раз у них общее прошлое, то и будущее возможно. Любое. Хоть какое-нибудь. Но нужно ли это Феликсу? Нужен ли он Феликсу? Хёнджин – красивая картинка. Яркий фантик от прогорклой конфеты, блестящая обёртка бесполезного подарка. Всё, что у него есть – смазливая мордашка, красивое тело и время, потраченное впустую в попытках угодить всем вокруг. Спасибо Минхо-хёну, что затащил его в психотерапию в том году, но Хёнджин всё ещё не лучший вариант для серьёзных отношений. У него их и не было никогда. Все его девушки – попытки перекроить себя. Все его парни – попытки себя залатать. Ни одни его отношения не длились дольше месяца, но почему-то Хёнджин нафантазировал, что с Феликсом будет по-другому. Не первый раз нафантазировал. Сначала оттолкнул по привычке, но разоткровенничался после, и для чего? Феликс ушёл. Хёнджин остался. Смотрел в окно, мрачно ухмылялся сам себе, ощущая пустое ничего – только сердце заныло как-то знакомо и привычно больно. Опять просчитался, опять надумал лишнего. Зато будет о чём поговорить с психотерапевтом. Чёртов Цыплёнок. Он больше не появится – Хёнджин был уверен. Он умный малый, не станет светиться в том клубе, где они встретились, будет умело избегать случайных встреч. А если они всё же встретятся, то без лишних мыслей пройдёт мимо. Но чёртов Цыплёнок умеет удивлять. Он появился на следующий же день. Такой взвинченный и взъерошенный, полез против Минхо-хёна – совсем страх потерял. Это для Хёнджина он заботливый старший товарищ, а с Феликсом он церемониться не станет и не стал: огрызался, грубил, прожигал взглядом. Феликсу хоть бы что. Он смотрел на Минхо-хёна волчонком, а у Хёнджина дежавю. Феликс, вот такой вот колкий, непреклонный и до жути очаровательный в своём упорстве, примерно так же смотрел и на него когда-то. Минхо-хён сдался и ушёл. Феликс остался. — Иногда он ведёт себя как ребёнок… — сокрушался Хёнджин. — Твои друзья ведут себя так? — Хан периодически чудит. — Боже… они с хёном были бы идеальной парой. — Или катастрофой. Но мы этого никогда не узнаем. Было странно говорить с Феликсом так, будто никакой вражды между ними не было. Было непривычно видеть в его глазах не настороженность и злость, а что-то мягкое, похожее на принятие. Было неловко сидеть рядом, затем показывать то, чем Хёнджин живёт. И было непросто говорить о своих чувствах, но сложнее было объясниться так, чтобы не скатиться в оправдания. Не хотелось много говорить о семье, не хотелось никого обвинять и перекладывать ответственность. Хёнджин свои косяки принял уже давно, прошлое он уже не исправит, но выводы сделаны. Перед Феликсом хочется душу наизнанку вывернуть – Хёнджин вывернул часть. Максимально честно, без мнимой ненависти, наигранной злости и дерзости в качестве защитного механизма. Всё как есть. — Мне жаль, что я ничего не могу исправить. Просто Хёнджин, просто Феликс. Два человека, две истории, которые так неудачно образовали одну. — Да и не надо ничего исправлять. Мы не могли вести себя по-другому тогда. Не просто объятия: руки Феликса на поясе Хёнджина – прощение. Ощущение окрепших плеч под ладонями – откровение. Трепетное касание и ни грамма пошлости, а Хёнджин к такому не привык. Он такого не знает, но жаждет узнать. — Может ещё не поздно? Стать хотя бы приятелями? Стать друг другу кем угодно, но не врагами, – осталось невысказанным. Слишком отчаянно. — Да уж… Моя мама будет в восторге… Хёнджин невесомым касанием поцеловал Феликса в висок и сжал его крепче в своих руках, думая только о том, что отпускать его никуда не хочется. Отталкивать его – тем более. Хочется узнать его заново, может, заново влюбиться, не желая при этом исчезнуть. Он и так уже почти влюблён – уму непостижимо, насколько настойчиво давно забытые чувства о себе напоминают. И хочется сделать всё правильно. Не торопиться, а постепенно, по кирпичикам отстраивать новые взаимоотношения на уже имеющемся фундаменте. На прошлое повлиять невозможно, зато на будущее – вполне. И Хёнджин верит, что на этот раз всё получится.