Тень Востока (Shadow of the East)

«Когда пламя Ородруина поглотит тебя, опустись на колени и просей пепел, ибо там ты найдешь Истину…» © Кхамул Истерлинг. Мрак. Пустота. Ледяная безысходность. Глубина, не оставляющие надежды. Смерть и Ужас. Пустота… Я до боли всматриваюсь в страшную, бесконечную черную даль. Но мне не дано в ней видеть. Не дано ощущать сокрытое во мраке и пустоте. Ибо я слеп… Оказывается Арда — это вовсе не то, что вбирает в себя слабый человеческий глаз. Взять хотя бы это черное, усеянное перемигивающимися искринками небо, в которое устремлен сейчас мой невидящий взор. Там лишь Пустота, без конца и края, где висят исполинские пылающие звезды с кружащими вокруг них мирами. Это чудовищная, жуткая пропасть, в которую падают все существующие, законченные и недопетые, миры, и Арда — лишь один из них… ничтожно малая снежинка метели, бушующей в бесконечном черном омуте. Открытие, само по себе способное сокрушить неподготовленную душу… Где дно этой пропасти? И есть ли оно?! Триллионы огоньков струятся вокруг меня по светящимся нитям, непостижимым узором бесконечно сложной паутины Путей, опутывающих все миры в бесконечном вселенском падении — и не замечают самого падения. В нем они были рождены, в нем просуществовали весь свой отмеренный Творцом срок, в нем и погибли, чтобы возродиться где-то и в ком-то, или ни в ком и ни в чем не повториться… адская воронка, затягивающая в себя из иных, недоступных мне миров, все, что только способно быть затянутым в колоссальный черный водоворот, все, что имеет зримый и незримый, осязаемый и неосязаемый вес, все, что может падать в ужасающую Пропасть… многие из светящихся нитей уходят в нее, не имея продолжения. Я уже знаю, что это — Мандос, Обитель Смерти. И царствует в ней всепожирающий и всемогущий Владыка… Его изнуряющим черным дыханием пронизана вся здешняя Пустота. Он в ней везде. Но есть у Него излюбленное место, и сейчас я гляжу прямо на него. Проклятье висит над этим черным Омутом Мироздания. Непроницаемые стены Ночи закрывают все подступы к нему. Многие светящиеся Нити сторонятся этого Омута, изгибаются, обходя стороной, но не все избегают этой засасывающей воронки — далеко не все. Никто еще не возвращался оттуда, ибо никто не приходит назад из лежбища Владыки Судеб, оно, словно паук, сидящий на своей паутине, зорко бдит, дабы никто из предназначенных ему мух не ускользнул от своей Судьбы. И я падаю… Лечу в эту чудовищную пропасть! Черная масса Мандоса одна недвижна в Пустоте. И нет Ей соперников… Когда я понял это, понял с доводящей до оцепенения ясностью, первым желанием, нет, не желанием, а внезапным непреодолимым порывом, не поддающимся ни логике, ни осознанию, было — уйти! Бросить все! Вырваться, навсегда покинуть это чудовищное место. Спрятаться, во что бы то ни стало, зарыться лицом в терпкую пахучую траву и никогда, никогда не поднимать глаз к бездонному Небу… Это было много лет назад. Если честно, я уже и не помню — когда. Я помню только острое, раздирающее душу и плоть ощущение моей малости, слабости, незащищенности… А потом что-то коснулось меня, словно нечто огромное шевельнулось за моей спиной, и всего лишь крохотная капелька, незримая росинка с невообразимо огромного, черного плаща Пустоты слетела — и проникла внутрь моего трепещущего, как птичка, сердца. Но этой росинки хватило, чтобы кандалы парализующего волю ужаса спали, и я четко осознал, что там, за Гранью, во Тьме, где я пребывал, есть что-то еще… Что-то или… Кто-то? Что я — не один. Это удержало меня. Удержало? Нет! Меня удержали. Сила, которую я не понимал, да и не мог тогда понять. Я не мог ее даже толком почувствовать — лишь полыхнуло далеко-далеко темное пламя, разбежавшись по Звездным Путям неярким сиянием, искажая натянутые между мирами нити, словно струны, протяжной нотой оставшись звенеть где-то глубоко внутри сердца… И я смутно, совсем по детски, понял — есть в Мироздании что-то еще. Есть! А значит, я не уйду! Вот и сейчас — мне показалось, что это все тот же миг Страха и Ужаса, что я опять там, в том далеком утерянном дне, стою одной ногой на Звездном Пути, уже готовый покинуть приютивший меня мир. Только теперь надавило еще сильнее. Арда навалилась на меня всей своей неизмеримой тяжестью, понесла вместе с собою в Черную Пропасть. В ту жуткую Пропасть, имя которой мне было столь хорошо известно. Но я больше не был один. Я застонал, словно от сильнейшей неукротимой боли, изогнулся всем телом, словно натянув до предела незримые цепи, сжал кулаки. Челюсти сдавило судорогой, шею вывернуло, словно ошейником, что-то ледяное, или раскаленное до бела вонзилось в глаза… суставы выкрутило, дьявольской болью прожгло насквозь руку, на которой был палец с Кольцом… И я открыл глаза. Свои, настоящие, живые глаза. Я уже знал, что увижу. И потому не удивился. Потому что уже пережил это внутри себя еще до того, как разомкнул веки. Рядом со мной вспыхнуло мощное, жемчужно-белое сияние, ослепившее меня так, словно рядом зажглось маленькое солнце. Борясь с паникой, я заметался под самыми сводами огромного зала, как перепуганный паук, стараясь использовать для укрытия каждый выступ, каждый укромный и темный уголок. Ужас сдавил горло — петлей позора и поражения. Меня обнаружили — а значит, я был уже побежден. Для существа, каким я стал, этот свет был не просто ядом, сжигавшим глаза, нет, он подавлял во мне волю, мечтания, забирал храбрость, силу, и даже способность рассуждать. Это он единым касанием едва не вышвырнул мой дух из тела. Лишенный покрова теней, я ощущал себя жалким червем, летучей мышью, беспомощно порхающей под потолком в ожидании смертельного выстрела. Полная неудача… Ажурный шар, висящий на серебряных цепях меж колонн огромного зала содержал в себе пыльцу Тельпериона, что осыпалась серебряным дождем на наковальню Ауле, когда он создавал сосуды-ладьи для последних плодов Великих Древ, тысячи лет назад, на Заокраинном Западе, в благословенных землях Амана. Завершив сей великий труд, Первокователь собрал пыльцу и отдал ее своим детям, гномам. А они заключили ее в драгоценные камни, получив источники света, прекрасные и горящие, словно сотни свечей. Тысячи их освещали города гномов — Габилгатхол и Тамунхазар, а также величайшую из существующих твердынь гномов — Подгорное Царство, Казад Дум, или Хадходронд. Тогда наугримы были многочисленны и дружны с эльфами, они охотно делились своими знаниями и драгоценностями с Перворожденными, и «цветы Тилиона» появились в Менегроте, освещая залы и прочих владык эльфов. Видимо кто-то из них в лучшие времена, на мое несчастье подарил такой и королям Нуменоре. «Вы не будете отдыхать. Вы не будете убегать. Вы не будете уступать…» — Голос Повелителя всплыл из глубин памяти, словно утес, который нельзя обогнуть. «Никакой помощи, пока вина не будет искуплена. Никакого удовлетворения, пока хоть один из врагов жив. Никакого отдыха, пока весь остров не закричит единым воплем, единым завыванием ужаса…» Усилием воли я разбил оцепенение, которые словно тонкой коркой льда начало покрывать мою душу. Кольцо само отозвалось на зов. Знакомая холодная волна прошла по ставшему почти невесомым телу. Все стало четче, свежей и многозначней. Я стал различать больше оттенков, слух обострился, оставляя, однако, некую избирательность. Ощущение легкого озноба, прохладного облака вокруг вернулось, но до него ли мне было сейчас… Они все были в этом зале. Все те, что два столетия жгли и вырезали прибрежные города, притесняли мой народ, забирали в рабство женщин и детей, полководцы и военачальники, аристократы и землевладельцы, кораблестроители и торговцы… Завоеватели, «Высшие», как они любили себя называть — их жены и дети, пришедшие поглумится над праздником, который превратили в пародию на самих себя, воздвигнув этот храм на вершине своей священной горы. Дикий, звериный вой злобы, которая копилась во мне в течение двух столетий, вырвался из моего горла. Сгусток мрака, превратившийся в лучах вспыхнувшего Цветка Тилиона в четко различимую человеческую фигуру в черных доспехах, резко развернулся в сторону светоносного камня, заключенного в массивный ажурный шар, висевший между стволами колонн огромного зала, и перерубил серебряные цепи тремя быстрыми ударами лезвия, полыхнувшего зеленым пламенем. Огромная конструкция тяжело рухнула вниз, прямо в толпу разодетых людей. Гигантский светильник приземлился среди зала, расколов черный мрамор пола и похоронив под собой целую дюжину придворных, разлетелся шрапнелью осколков во все стороны. Двадцать человек погибли сразу, а те, кому не повезло оказаться рядом с местом падения, были жестоко изранены кусками металла, смертельным веером пронзавшими все на своем пути. Из ядра светильника выкатился сверкающий огненный шар, залитый кровью, от чего искривленные черные тени выросли до потолка. Вокруг метались и кричали искаженные фигуры людей. Над ними, еще не успевшими оправиться от потрясения, раздался дикий потусторонний вой, от которого кровь стыла в жилах, и послышался гудящий свист. Многие сразу опознали этот звук — песнь тетивы — и тяжкий посвист боевых стрел. Из тьмы под потолком, мелькая в багровых лучах заляпанного кровью Цветка Тилиона, на них медленно падал темный силуэт. Тварь с полночного неба, черное пятно, темнее всякого мрака, окруженное осязаемым облаком ужаса. Мелькнуло неестественно бледное лицо, с застывшей ухмылкой и обжигающе холодными, замороженными глазами… Жуткий потусторонний вопль разорвал воздух, кромсая сердца невидимыми зазубренными клинками, не давая сосредоточится, повергая наземь и заставляя зажимать руками кровоточащие уши. Казалось, что он не закончится никогда. Длинные тяжелые стрелы начали поражать гвардейцев в церемониальных латах Черных Драконов, сначала тех, у кого были в руках факелы — упал один, потом стремительно рухнули еще два. Меткость твари, стрелявшей на лету, была поразительной. Навстречу ей полетели редкие стрелы, но вот тени заметались, раздалось еще несколько глухих ударов, и затем… Прежде, чем кто-нибудь что-либо понял, существо нанесло удар шипастой металлической планкой, укрепленной перед рукоятью его короткого, круто изогнутого лука, прямо по ярко светящемуся камню, разбив его вдребезги. И наступила тьма. Абсолютная. Полная. Словно частичка Вечной Ночи проникла в это замкнутое, переполненное болью и смертью пространство… Но отнюдь не тихая. Вопли Назгула превратились в целый мир: вереницу леденящих криков и замораживающих кровь визгов. К ним присоединились стоны испуганных женщин, отчаянные крики перепуганных людей, толпящихся у выходов или судорожно сжимающих оружие, приглушенные причитания тех, кто уже считал себя раненным или пронзенным, разорванным на куски невидимым врагом. Вместе со мной на Менельтарму сошел хаос.