Тень Востока (Shadow of the East)

Это случилось в 1683м году Второй Эпохи, за 10 лет до начала Великой Войны, в Мистранде, большом городе на юго-восточном берегу Внутреннего Моря, или «Моря Рун», как вы его называете. Тогда там была расположена ставка Великого Ильхана, коим в те золотые времена был Осоркон Мудрый, дальний потомок Дрохмора Завоевателя, объединившего Раншахр, мою страну, которую поморцы называют Руном, т.е. просто «Востоком». Отец мой носил имя Тугра, и был он тарханом (знатным человеком) из древнего рода Кхотанов, что еще в Первой Эре участвовали в войнах Белерианда под знаменами Короля Севера. С тех пор сила этого рода сильно уменьшилась, и он состоял сипахсаларом (начальником конницы) при наследном принце Каваде – юноше, коему суждено было впоследствии сыграть роковую роль в судьбе моей несчастной родины. Но тогда это было почетное назначение, сулившее большие возможности. Мне же в тот год как раз исполнилось одиннадцать лет, и я не думал ни о карьерных планах своего отца, ни о тонкостях международной политики, когда напросился в это посольство в свите отца. Ибо мысли мои целиком занимала Дериме, младшая дочь ильхана и сестра Кавада, прозванная народной молвой «Лунной Жемчужиной». Я и мои приятели рассчитывали непременно увидеть принцессу своими глазами. Полагаю, перипетии политики столь отдаленного периода не представляют сейчас интереса ни для кого, кроме отдельных историков, потому я не буду в них углубляться. Скажу лишь, что там мы ожидали послов Теккама, страны, что вы зовете Кхандом – родины моей дорогой матери, и Нарондора, как говорили поморцы, Огненной Страны, которую вы знаете сейчас как Мордор, а мы всегда называли Страной Черных Песков. И когда они неделю спустя прибыли на большом корабле, спустившись к Внутреннему Морю по Саргату, реке, что течет из под северо-восточных отрогов Пепельных Гор, мимо пещер Нурункхуздина, и их корабль вошел в гавань Мистранда, я встречал его на крышах базарного района в толпе городских мальчишек. Не смотря на годы, что прошли с тех пор, я очень хорошо помню этот корабль – ибо это было настоящее чудо. И вовсе не потому, что он был очень красив, искусно построен из тикового дерева, с эбеновыми скрепами и золотой отделкой, а широкая палуба, где разместилось посольство, была убрана шелками и бархатом. - Ого! — воскликнул Шад, один из моих друзей, сын одного из отцовских канарангов (офицер кавалерии, сотник) увидев то, что показалось на горизонте. — Неужели у поморцев всё больших размеров, чем в остальном мире? - Без сомнения, им нравится так думать, — сморщив нос, презрительно съязвила Эриана, сестра брата его отца, которая по причинам, известным только ей, повсюду следовала за Шадом. — Это же баржа! – засмеялся Шад, – Она утонет, если волны раскачают ее как следует. — Это корабль, а не баржа, — поправила его Эриана, подражая нашему школьному учителю. — У корабля есть киль, а у баржи нет. Киль этого удивительного корабля был вырублен из огромного цельного ствола — мы тогда даже не представляли, что где-то в мире бывают на столько огромные деревья. Это был трофейный корабль, захваченный у поморцев, в битве на Красной Реке, и подаренный Лигданом, Магрой Теккама, Владыке Черных Песков в знак преданности и дружбы. По его воле он был разобран и караванами перевезен на Внутреннее Море, где чернобородые мастера из Нурункхуздина пересобрали его и спустили на воду. Это было огромное сооружение, с кильсоном, скуловыми килями и плоскодонным корпусом. Говорили, что поморцы возят на таких свою конницу. Но сейчас на нижней палубе помещались гребцы, а оба ряда весел были закреплены в выносных уключинах. Такой корабль не потеряет устойчивости даже из-за своей неимоверной тяжести... Ведь высота его мачт достигала сотни футов, а их на нем было целых 8 штук! Для нас, степняков, никогда не видевших океанских судов, как и самого океана, этот корабль был настоящим чудом, и мы смотрели на него, раскрыв рот. Толпа, собравшаяся на причале, в этом ничем не отличалась от нас, – казалось, весь город высыпал на набережную, чтоб лицезреть его прибытие. Все крыши ближайших к порту кварталов были заполнены людьми. У нас, конечно же, были корабли, и по Внутреннему Морю их ходило немало, но с этим великаном они не шли ни в какое сравнение. Парусное вооружение гигантского корабля было убрано, за исключением большого, треугольного полотнища, поскольку дул сильный боковой ветер. Едва он вошел в гавань, как на высоком носу взвились знамена – длинное красное с извивающимся Сеапсуном, Черным Змеем Теккама, и широкий стяг цвета ночи, с алым Всевидящим Оком Владыки Черных Песков. А потом с первой мачты, вместо паруса упал и развернулся, удерживаемый золотыми противовесами огромный, почти квадратный штандарт с изображением копья, пронзающего стволы двух деревьев, вышитых серебром и золотом на черном фоне. Гомон, царивший над пристанью и всем портом, изменился, словно гудение пчелиного роя вдруг изменило тон на более низкий и грозный. Люди с восторгом хлопали друг друга по плечам, а некоторые из тех, что на набережной, вставали на колени и простирали руки в сторону моря. Многие плакали. - Что это с ними? – озадаченно спросил Шад, недоуменно оглядываясь. - А ты не знаешь? – произнесла Эриана, не отрывая широко раскрытых глаз от огромного корабля: – Это Его штандарт. Владыка Черных Песков не прислал послов – он сам находится на этом корабле. Кортар Великий, Щит Востока, Всевидящее Око, Освободитель, Черная Длань, Повелитель Смерти, Всадник с Огненный Взором – он был известен нам под множеством имен. Именно он прекратил бесконечные междоусобные войны вокруг Внутреннего Моря, способствовал победе Дрохмора Завоевателя и объединению нашего народа, а потом и установлению мира с Кхандом и воинственными харадримскими княжествами. Он укрыл Черную Страну пеленой вечной тени и прекратил бесконечные набеги орков на всех вокруг, запустив внутри нее железную машину индустрии и превратив ее в стержень, вокруг которого зиждилось сопротивление завоевателям. Его Огненное Колесо, вращающееся вокруг этой оси и обеспечивавшее взаимовыгодную торговлю, обмен ресурсами, принесло процветание и безопасность всем включенным в него, как спицы, народам. Его огненное сердце теперь билось в центре наших земель, его всевидящий взор следил за порядком на них и его железная рука бережно (а иногда и не очень) разводила в стороны наших князей и царей, когда они, подобно малым детям, из-за своих ничтожных обид стремились втравить свои народы в междоусобные дрязги. И эта же рука на протяжении вот уже шести веков неустанно держала щит, спасавший нас от ужасных морских варваров, что приходили с запада на своих огромных кораблях и сначала просто грабили побережье, а потом начали его захватывать, превращая нас в рабов на своей же земле. Надо ли говорить, что многие из нас считали его почти богом? А кое-где строили ему не только статуи, но и храмы. Вечером этого дня мне суждено было ступить на борт Его корабля. Друзья отчаянно завидовали мне, но сам я не знал, радоваться этому или огорчаться, и что вообще чувствовать, и решил: будь что будет. Вблизи корабль производил еще более грандиозное впечатление. Чернобородые мастера из Нурункхуздина внесли изменения в конструкцию, чтобы океанское судно успешно ходило по нашему морю. Корабль был триста тридцать футов в длину и сто тридцать в ширину. Передвинув оба ряда весел в выносные уключины, гномы увеличили пространство нижней палубы, которую занимали теперь сто пятьдесят гребцов, большинство из которых были из числа атараукар, т.е. в их жилах текла кровь и харгов, и людей, потому их глаза не боялись света. Отец говорил, что они искусные воины, и из них состоит гвардия Властелина, но их очень мало, потому что детей у них не бывает – будучи гибридами, они бесплодны, как, например, мулы. Содержимое кормы было переделано в покои Властелина, там размещались зал для церемоний, просторная спальня с кабинетом, комнаты для придворных и столовая. Аркада колонн с капителями в форме черных маков, проходила под палубой от кормы к носу через помещение для гребцов, деля его пополам. И совсем близко к носу находилась оружейная и помещение для десанта, в котором были оборудованы откидные пандусы, открывающиеся по обоим бортам, чтоб кавалерия могла высаживаться прямо с корабля – их решено было оставить и использовать по назначению, в случае нужды. Разумеется, больше всего на свете я хотел тогда увидеть Его. Но простояв за спиной отца утомительную процедуру представления послов и вручения верительных грамот, я уже начал считать, что этого не случится. В кормовом помещении не было ни трона, ни даже возвышения, убранного коврами, которое я рассчитывал увидеть. Люди, разодетые в шелка, неспешно беседовали друг с другом, переходя от одной группки к другой, и среди них не было никого, кого можно было бы счесть Кортаром Великим – я, разумеется, представлял его мускулистым великаном с горящими глазами, на голову выше всех присутствующих, в роскошной мантии и большой драгоценной короне. И я решил, что он просто решил не присутствовать на этой скучной толкучке – я бы тоже не пошел, если бы заранее знал, что тут будет такая скукотень. Пнув с досады огромный, набитый конским волосом тюфяк, я плюхнулся на него и принялся уплетать с одного из коротконогих столиков, тут и там расставленных по залу, сладкий кхандский щербет. Лакомство это я любил с самого раннего детства, его мне делала мама, по своему, семейному рецепту. Но этот был еще лучше, отчасти из-за изрядного количества розового вина, в котором вымачивали орехи. Так что когда мне на плечо легла чья-то тонкая, узкая ладонь, я даже не перестал жевать. - А плохо тебе не будет, паренек? – голос, прозвучавший у меня над ухом, был низкий, странный акцент придавал речи особый оттенок вкрадчивой вежливости: так нарочито-правильно выговаривают слова только когда не хотят оскорбить слух собеседника, говоря на не родном для себя языке. Я недовольно оглянулся, не переставая поглощать лакомство. Это был высокий, очень высокий человек, с осанкой привыкшего держать спину прямо кавалериста. Узкие штаны из плотной черной ткани, шелковая рубашка с широким, странного покроя воротом, без пуговиц - темно-зеленая, благородного хвойного цвета. Кхандская куртка-безрукавка с откинутым капюшоном - тоже черная, с полоской зеленой ткани по краю капюшона. Одежда на нем была куда более потрепанной, чем у разодетых в пух и прах послов, а рукав куртки прожжен в двух местах. Я было подумал, что он тоже может быть каким-нибудь знатным вельможей - не хватало только золотых украшений. Но невольно представив себе их - вот тут было бы ожерелье, как у того вождя харадримов, а тут перстни гномьей работы - понял, что это было бы совсем не то. Что-то в этих вещах, или в нем самом противоречило роскоши. Явно какой-то слуга, которому поручено следить за наполнением столов и сменой блюд. Да и лицо у него - слишком красивое для воина, чуть неживое, как у многих красивых людей, знающих об этом. Темно-рыжие волосы вьются крупными волнами, свободно лежа на плечах, кожа смуглая – почти как у нас, но на этом человеке это выглядело странно-неуместно, словно он хотел сойти за своего, но не очень старался. Потому что глаза - небывалые, невозможные для наших людей, выдавали его целиком: колодезная зелень, золотые искорки, бархатисто-черные зрачки – и словно светятся изнутри каким-то особым светом, как у остроухих демонов. Я невольно поперхнулся, немного испугавшись того, что по этому лицу нельзя было догадаться о характере его обладателя, об его эмоциях: прекрасная рукотворная маска, скрывающая подлинную сущность. Хотя, чего еще ожидать на корабле дипломатов – у них даже слуги такие, что не поймешь, о чем они думают на самом деле... Наверняка их еще и специально этому учат. Проглотив вставший в горле комом кусок щербета, я повел плечом, скинув его руку со своего плеча. - Не волнуйся, все не съем, и плохо мне не станет, – пробубнил я с набитым ртом. - Да уж постарайся, а то убирать еще тут за тобой, – подмигнув мне, слегка обалдевшему от такой наглости, хамоватый слуга выпрямился и зашагал в сторону очередной группки вельмож, на ходу говоря что-то вполголоса подскочившему к нему тощему старику в широких черных одеждах. Что-то в нем было странным, притягивающим взор, словно бы помимо моей воли, и я еще некоторое время следил за ним взглядом, по привычке склонив голову набок – переходя от столика к столику, он обменивался краткими фразами с тем или иным вельможей, наверное интересуясь их пожеланиями в меню, и когда он проходил под одним из витражных окон, свет, преломляясь в витраже, окрасил его лицо в красноватые тона, и вся его фигура начала расплываться, словно я рассматривал его из воды – или сквозь слезы... В этот миг он вдруг остановился, и в точности скопировав меня, склонил голову набок, с другой стороны зала посмотрел прямо на меня! В стремительно разливающемся ореоле жидкого света я увидел странное, совершенно чуждое по очертаниям лицо - таких я еще не видывал за свою короткую жизнь. Чем-то похож на эльфа - но не эльф, это было очевидно даже мне, видевшему остроухих демонов лишь дважды. Широкие высокие скулы, большие глаза с длинными, как у девушки, ресницами. Из тени этих ресниц на меня взирали два бездонных горных озера, сверкавших голубизной высокогорного льда, в окружении синевы набухшей грозой тучи... Зрачки расширенные, пульсирующие, а кожа на лице мертвенно-бледная, словно неживая, и такие же бледные, тонкие губы... Черты точеные, но как бы застывшие, замороженные. Мраморное лицо, и только глаза - живые... В этот момент мне почему то вспомнился рассказ отца, о том, как он встретился на охоте с большой дикой кошкой черной масти, и обнаружил, что глаза ее, которым полагалось бы быть желтыми, на самом деле бледно-голубые в окружении полночной темноты. Таких кошек у нас считают выходцами из преисподней - может быть, таков и этот человек? Человек что-то быстро сказал кому-то, кого я уже не видел, поскольку окружающий его образ жидкий свет начал выедать мне глаза. Боль была такой, словно меня опустили лицом в чан с кипящим маслом. Мир вокруг начал окончательно расплываться и я почувствовал, что падаю. Очнулся я уже в своей теплой и светлой спальне, с трудом вспомнив, как попал сюда: меня - полуобморочного, вялого, как тряпичная кукла - принесли сюда, уложили в постель. Мама смазала мне лицо какой-то темной, приятно пахнущей мазью, принесла кружку горячего питья. Не допив ее до конца, я уснул. Теперь все события, начиная с посещения огромного корабля, виделись словно через затемненное стекло: в полумраке, расплывчато. Зато ярким, четко очерченным было пробуждение: хорошо протопленная комната, бледно-золотой луч солнца пронизывает ее, в нем кружатся серебристые пылинки; обшитые гладко оструганными досками стены источают едва уловимый запах смолы. Над кроватью на стене пушистый разноцветный ковер с геометрическим рисунком, кровать широкая, длинная - места хватило бы на четверых. Сам я – невысокий и худой одиннадцатилетний мальчик - почти затерялся в ней. Я был заботливо укрыт несколькими шерстяными одеялами, еще и медвежьей шкурой в придачу. Мама – в своем лучшем, бархатном черном платье – сидит на краю моей кровати и ждет, пока я окончательно проснусь. Ее черные, как смоль, волосы уложены в строгую и сложную прическу, словно она пришла, - или собирается – на бал. Я выпростал из-под тяжелого слоя одеял руки, что оказалось довольно непростым делом. К моему удивлению, руки оказались обернуты в плотные холщовые бинты с пятнами мази по краям. Я поднес их к носу и принюхался - запах был довольно приятный, смолистый. - Мама? - Я здесь, сынок. - Что со мной было? Она не ответила, переведя взгляд на кого-то, кто стоял вне поля моего зрения, в изголовье кровати. Я скосил глаза и увидел того самого, высокого и тощего старика в черной хламиде. - Взирать на Властелина значит лицезреть воплощение совершенства, юноша, – изрек он жутким басом, от которого у меня завибрировали кости черепа. - Человеческим чувствам, даже при должной подготовке, тяжело осознать то, что при этом происходит. Заметив, как исказилось мое лицо, он сразу же умолк и изобразив несколько сложных жестов, составленных из своих пальцев, на которые мама ответила коротким кивком, вышел из спальни. - Это Хашнур, – ответила мама на мой немой вопрос. – Твой новый учитель. - Что?! Зачем мне такой учитель, я же не собираюсь играть на трубе! - Какой еще трубе? - Да ему и труба не нужна, с таким голосищем! Его же невозможно слушать! - Сынок, он говорит совершенно нормально, – тихо произнесла моя мама, разглядывая узоры на моем одеяле. - Что? Но я... - Ты слышишь в его голосе глас стихии, которой он служит, малыш, понимаешь? Вчера ты открыл в себе силу, которая предопределит твое будущее... И не только твое. Ты заглянул в лицо Владыки, и увидел его таким, какой он есть... Это Он приказал Хашнуру стать твоим учителем. А тот принес тебя домой, и рассказал нам, что будет дальше. Я с трудом проглотил ком в горле. - И что будет дальше, мама? Последующий месяц я страдал от кошмаров, пребывая в смятении и боли после того, как впервые предстал перед Ним, будучи застенчивым мальчиком, едва достигшим одиннадцати лет. Все это время мать не отходила от меня. Она была готова к этому, и знала, что нужно делать. Она сказала, что мой отец в свое время тоже прошел через это, но мой дар гораздо сильнее, чем у него. Что однажды мне суждено стать великим, если я смогу подчинить себе свои силы. А когда я просыпался, крича, она объяснила мне это так: — Кошмары естественны и со временем утихнут. Твоему разуму нужно время, чтобы свыкнуться с увиденным. — Я не уверен в том, что видели мои глаза, мама, — говорил я. — Ты видел Сына Вечности, – повторяла она. - Глаза и разум смертных не предназначены для созерцания подобного. Чтобы приспособиться, нужно время. — Мне больно, когда я закрываю глаза. Больно... помнить Его... — Эта боль не будет вечной... — Я хочу служить Ему, — сказал однажды одиннадцатилетний мальчик, который всё ещё дрожал от ночных видений. — Клянусь, я буду служить Ему. Мама кивнула и начала говорить что-то о многих тяжких испытаниях и опасностях, которые мне предстоит преодолеть, чтобы заслужить место подле Владыки. Голос ее был печален, но мальчик не слушал, не обращал внимания, во всяком случае, не в то утро, когда первые лучи солнца падали через витражное окно моей спальни... Он и по сей день не слушает ее – хотя и очень старается. Тот мальчик, который все еще живет во мне. Мой мудрый наставник, обучавший меня азам магии по воле Владыки, давно умер, как и мой отец, и моей матери тоже давно нет на свете. Но знаете, у меня до сих пор есть короткий прямой экет, такими пользовались десантные отряды поморцев, что приходили из линии прибоя и вырезали деревни и целые города... И иногда я вижу ее сидящей в ногах моей кровати. В такие моменты я стараюсь не замечать ее молчания и пятен крови на ее лучшем бархатном платье... Наверное, моя сила действительно велика, потому что иногда у меня получается... Разумеется, я их убил. И многих – этим клинком. В конечном итоге – мы убили их всех. Как и обещали Владыке... Но на самом деле, я храню его не поэтому. Это просто память. Возможно, эта привычка выглядит зловеще, и мои братья по оружию часто укоряли меня за неё. «Собирать оружие, которое убивало твоих родственников — признак нездорового ума», – сказал мне однажды наш Предводитель. Возможно, и в этом он был прав... Но это уже сосем другая история.