you let me violate you

      Ей разрешили остаться ещё на какое-то время.       Так получилось, что никто не собирался держать Денниса Скиннера здесь до полуночи: в объявленную дату его торжественно вверяли в объятия общества и социализации после полудня, и на этом история заканчивалась. Лора могла собственнолично стать свидетелем этого грандиозного события.       С минуты на минуту.       На внутреннем дворе психиатрической лечебницы, в окружении других сотрудников и охраны, она выжидательно стоит. За время её пребывания в стенах жёлтого дома на улице сталось пасмурно. Тучи сгустились над ними, накладывая на окружение серый безрадостный фильтр. Прохладный ветер колышет её светлые волосы. Над головой на расстоянии в пару этажей развивался американский флаг. Пару раз Лора украдкой смотрела на оружие в руках членов спецподразделения, приставленного для особенного надзора над порядком на территории.       Минуты тянулись часами.       Один из бойцов крепче сжал автомат. Люди вокруг неё зашевелились. Многие невнятно перешёптывались. Кирни стояла в группе сотрудников у левой грани условного квадрата внутреннего двора. Напротив неё, у противоположной стороны, стояла другая группа. Центр же был свободен. Между ними было приличное расстояние. Ворота контрольно-пропускного пункта отворились, беспрепятственно пропуская чёрный легковой автомобиль. Лора не была сильна в машинах, но конкретно эта напоминала ей Кадиллак Девиль — этакий отзвук ретро. Ну, некий его осовремененный аналог. Стёкла тонированы — кроме шофёра никого не разглядеть при всём желании, но что-то в этой вычурной старине подсказывало Кирни, кого она потенциально могла там встретить. Стоило только машине припарковаться, как у главного входа лечебницы столпились охранники.       Вот он.       Всё также в своей «форме» пациента: белой футболке и штанах. Вместе с её краткосрочным пациентом вышел главврач. Он всячески приветствовал других докторов, ожидавших на входе, жал им руки и обменивался любезностями. До Лоры доносился даже смех. Слов она, однако, разобрать не могла, но вряд ли их диалог был содержательным. Всё её внимание сфокусировалось на Трэвисе. Мужчина никак не выказывал признаков недовольства или, наоборот, довольствования, занимая абсолютно нейтральное, едва ли заинтересованное в происходящем положение. После небольшой организационной паузы вместе с главврачом и его помощниками они двинулись по прямой в сторону автомобиля.       Лора неотрывно следила за их продвижением. За тем, как рука в белом рукаве дружески легла на плечо Хэкетта. Трэвис ныне внимательно слушал то, что ему говорил главврач. Кирни, опять же, ничего не слышала, но такое ощущение, будто он сулил ему какие-то невероятнейшие перспективы.       На половине пути одна из дверей автомобиля отворилась. Из неё вышел короткостриженый мужчина средних лет в тёмном деловом костюме. В спешке он чуть ли не подпорхнул к другой двери, и в тот момент, когда открывал её, приглашая к выходу некое третье лицо, время для Кирни остановилось. Вместе с ним полегли движение и звук. Сердце оглушающе ударило ещё пару раз и сжалось в болезненном спазме, когда в нескольких десятках метров глаз Лоры коснулось такое же тёмное и нелюдимое, подобное темноте салона платье. Его обладатель не заставил себя долго ждать.       Седые волосы, уложенные в подобие укороченного каре, морщинистое старушечье лицо — всё в ней для Лоры Кирни кричало невнятным, едва ли узнаваемым голосом, и гомон абсолютно невнятных вещей им озвученных снисходил до оглушающего боя пульса в ушах.       Без сомнений, женщина в нескольких десятках метров от неё — организатор всего этого «отпуска» длиною в шесть лет. Женщина, чьё имя маячило перед глазами Кирни всякий раз, когда дело касалось финансов, доверенностей и иной документации, что ей довелось увидеть в открытом и не очень доступе. Фамилия их семьи для общественности не была на слуху, окромя обширной территории Норт-Килла в их владениях, и всё же для узкого круга лиц имя Констанс Хэкетт было ключевым звеном в истории про всеми забытого, пропавшего в стенах лечебниц почти что на три десятка лет маньяка.       Лора не знала. Не могла знать, что умеет задерживать дыхание настолько долго. Подражая героям боевиков в их самых патовых ситуациях, в детстве казалось, будто её максимум вдвое меньше того, что приходилось испытывать сейчас. Быть может, и кажется вовсе, но дыхание определённо давалось ей с трудом. В тот момент, когда он заметил её, поджидающую его в нескольких метрах напротив, Лора могла видеть, как напряглись мышцы его лица. Слышать, как при тяжёлом вдохе диафрагма резко подскочила вверх и забилась в дыхательное горло. Он и вовсе больше не дышал, казалось, и Кирни не отставала от него. От недостатка кислорода и осознания назревающего нарратива почва под её ногами стремительно проваливается.       Её сердце ударами отсчитывало каждый шаг. Билось в ритме того встречного движения, что неизменно приближало их всех к катастрофе. Это могла быть паранойя — переизбыток стресса, скопленного за день, — но ведь она видела всё это своими собственными глазами. Да, с камер наблюдения. Да, это было относительно давно, лет шесть назад или ещё раньше. Да, она общалась с ним лично, и успех психотерапии ещё несколькими часами ранее казался очевиден, но, чёрт возьми, до чего же она сама себе не верит.       Первым делом к женщине подходит главврач. Он обхватывает её ладонь и тепло приветствует. Лора не слышит их разговора, довольствуясь невнятными отголосками, и эмоции с такой дистанции считывает крайне посредственно, но явственно было одно: всё в выражении старческого лица, в звуках окружения — во всей этой ситуации в целом — окончательно замерло, когда люди перед ними расступились.       Способствуя долгожданной встрече матери и сына.       Они стоят друг напротив друга и между ними безмолвие, бездействие и расстояние в пару рук, которое никто не торопился отсекать. Они смотрят друг на друга, и ничего не происходит. Мучительно долгие, неторопливые мгновения тянутся вечность, а за ней ещё одну и так до бесконечности — метрики ни к чёрту. Лора не видит выражения его лица, и ей, право, страшно представить, что там может быть.       Как сильно он сдерживается от того, чтобы сомкнуть пальцы на старческой шее.       Влажный хруст шейных позвонков в её ушах звучит нехарактерно звонко, до дрожи в черепной коробке.       Ей не кажется, что все вокруг неё прекрасно осведомлены в происходящем. Врачи, иные специалисты и даже охранка, кажется, сглатывают в унисон в предвкушении неминуемой катастрофы.       Ей хочется ворваться, на короткое мгновение стать приоритетной целью на мушках у охраны, лишь бы удовлетворить в себе этот инстинктивный порыв схватить его за руку и оттащить от этой женщины. Прикрыть ему ладонью глаза и продолжать повторять, что её здесь нет.       Но она есть. Она здесь, как бы ты того ни хотел, и от этого факта ногти впивались в собственную ладонь до глубоких рытвин, грозясь и вовсе порвать кожу.       Всё в этой ситуации кричало.       Кричало его голосом, и этот гул неизбежно нарастал.       В следующее мгновение эта женщина кидается на него, и Лора не знает, чего ей хочется больше: кинуться в ответ, в один рывок преодолев расстояние, побив все мыслимые и немыслимые скоростные рекорды, или продолжать стоять вкопанной в бетон по самое горло.       Потому что Констанс Хэкетт кидается на него с объятьями, и он их открыто принимает, ни разу, кажется, не сомневаясь в том, как должен реагировать.       И Кирни не знает, что ей думать. Сознание полномерно ощущается пустым, пока она наблюдает за ними издалека. Даже отсюда ощущалась вся эта… семейная энергетика. Радость воссоединения матери с сыном после долгого расставания.       … не считая всех тех многочисленных встреч в стенах лечебниц на протяжении десятков лет, когда между ними обязательно был какой-нибудь разделитель и смирительная рубашка.       Без этих двух атрибутов он грозился не дожить до этой их встречи, не пережив ряд предыдущих.       Они разъединяются, но не совсем. Её руки на его лице в ласковом жесте лежат на щеках, а его — на её плечах. Они стоят так какое-то время, пока Кирни не привлекает другое движение сбоку. Подле них оказался тот мужчина в костюме, некогда ошивающийся в стороне. Судя по тому, как отступает мать Трэвиса, и эти двое смотрят друг на друга, становилось очевидным, что этот человек роль шофёра занимал номинально. Не по роду деятельности, а по собственному порыву. Когда незнакомец заключает Хэкетта в крепкие мужские объятья, наверное, до обоюдного хруста костей, всё становится слишком очевидно.       Это Крис Хэкетт.       Младший брат Трэвиса.       ЕСЛИ Я ВЫКОЛЮ ТВОЕМУ КРИСУ ГЛАЗА, ТЫ БУДЕШЬ ТАКЖЕ СИЛЬНО ЕГО ЛЮБИТЬ, МАМА?       Лора продрогла. Судорогой сквозь тело ещё раз проходят те злополучные часы, проведённые в комнате с главврачом и его личной коллекцией снафф-порно с Деннисом Скиннером и его же ментальным здоровьем на главных ролях.       С фактом отсутствия последнего.       В тот миг, когда все члены воссоединившейся семьи, попрощавшись с персоналом, проследовали к автомобилю и поочерёдно стали исчезать из поля её зрения, Лоре явственно почудилось, будто свой последний взгляд он адресовал именно ей и никому больше.       На его лице не было ни радости, ни скорби.       Но до чего же эта неопределённость давит на неё чувством бесконечной печали.       Это всё неправильно.       «УБИРАЙСЯ»       Абсолютно точно.        «ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ!»       — Боже, что это?       Лора недоуменно пялилась в монитор. По истечении времени, отведённого ей для разговора с Деннисом Скиннером (ныне именуемым ею исключительно Трэвисом, если иного не требует контекст), дело оставалось за малым. Пока в отделе безопасности прогоняли её запись с диктофона на наличие конфиденциальной информации, главврач ознакомил её с выжимками из клинической картины пациента. Лора не могла сказать, что перед ней предстало какое-то откровение или аномалия ценой в нобелевскую премию. На самом деле, всё довольно стандартно. Ну, так, со странностями и своими частными случаями, но в пределах условной нормы.       Насколько вообще отклонения от нормы могут быть в норме.       Однако ж после небольшого экскурса в историю болячек Трэвиса, главврач не нашёл ничего лучше, чем занять оставшееся время просмотром видеохроники пребывания Хэкетта как в их лечебнице, так и в ряде других учреждений. Лора не смела отказываться. Она собиралась получить от всей этой истории максимум, и не сказать, что исключительно по зову профессионализма.       Но увиденное, конечно…       — Это? — чуть ли не подпрыгивает мужчина. — Это эксклюзив, мисс Кирни. Яркий пример эффективности проведённой терапии.       «ЗАЧЕМ ТЫ ПРИШЛА?»       После их разговора часом ранее, если не меньше, она совсем отвыкла от такого повышенного тона. Нет, его даже повышенным не назовёшь. Аппаратура время от времени не справлялась с агрессивным напором звуковых волн. Ограничители не чурались заглушать часть речи, предотвращая потенциальную порчу компонентов вывода.       От этого его агония звучала даже хуже.       Слишком эмоционально, слишком на грани — её эмпатия едва вывозила.       Тогда, сидя с ним — живым и материальным — в одном помещении, Лора медленно, но верно позабыла все эти гигабайты видеозаписей, услужливо предоставленных ей и просмотренных ранее. Да, теперь она снова видит перед глазами все эти прецеденты прошлого, будто становилась свидетелем лично, где он кричит, визжит, кидается на сотрудников и пытается причинить им неудобства всеми возможными способами, чаще всего: не очень совместимые с жизнью. В его глазах — будь они трижды размыты из-за недостаточно высокого качества записи — абсолютно точно читалось безумие.       Этот человек когда-то был исчадием ада.       Бесом, которого, тем не менее, иногда удавалось усмирить и до помещения под надзор персонала лечебницы Норт-Килла — да, бывало и такое. Бывало, месяцами наблюдалась положительная динамика в его поведении, и наклёвывались какие-то радужные перспективы.       А потом приходила его мать, и Трэвиса в очередной раз срывало с цепи.       На половине пути к желанной свободе и трезвости ума он отпускал верёвку. Падал обратно, с его же слов, во власть колодца.       Вот и сейчас она видит одну из тех записей в хронике прошлых лет. Его мать была заинтересована в своём сыне — спору нет. Иначе, думается ей, какой был смысл возвращаться к нему и пытаться идти на контакт? У Кирни не было сомнений, что Констанс Хэкетт — это сам Дьявол во плоти, что низверг своё чадо до состояния упадничества достаточно глубокого, чтобы потерять веру в человечество.       И всё же она надеялась на его излечение.       Всё это в достаточной степени противоречиво. Лоре думалось, что Трэвису было бы намного полезнее оставаться вне её драгоценного внимания. Какими благими намерениями эта женщина не обладала бы, дорога в ад ей была заказана.       «Я здесь, чтобы помочь тебе, Трэвис…»       «ПРЕКРАТИ ТАК МЕНЯ НАЗЫВАТЬ»       Ей не показалось. Это прослеживалось интуитивно, на уровне чувств или даже глубже. Пускай ей не хватило времени и концентрации продолжить эту тему тогда лично, сейчас догадки Лоры крепли и обретали полноценную форму «вывода». Вполне возможно, что ношение им имени чужого, выдуманного, может быть обусловлено не только практической стороной вопроса, но и личной травмой.       Нежеланием признавать себя членом этой семьи и конкретно тем, кем его нарекли родители при рождении.       «Мама не причинит тебе вреда»       «ОСТАВЬ МЕНЯ»       Замотанный в смирительную рубашку, Трэвис быстро подходит к противоположной стене и бьётся головой об прямоугольное окно, и от вида того усердия, с которым он оставил на его поверхности кровавую вмятину, Лора машинально ставит запись на паузу. Он даже не упал — застыл в воздухе. Ей нужно перевести дух.       От одного грохота сердце ёкнуло так, что ей приходится восстанавливать дыхание.       — И вы хотите мне сказать, — оклемавшись, произносит Кирни, остерегаясь нарваться взглядом на замершее во времени изображение, — Что его передадут в руки семьи?       — В отличие от многих других пациентов мистер Хэкетт обладает большим преимуществом в этом плане. — энергично отзывается мужчина. — У него есть члены семьи, которые могут и готовы о нём позаботиться после реабилитации. Родственники никогда не заменят волонтёров…       — Сэр, при всём уважении… — она не может. Нет сил выслушивать эту чушь. — Разве вы не видите здесь проблемы?       Главврач смолк на некоторое время и после, тряхнув головой и улыбнувшись в своей излюбленной, снисходительной манере, продолжил.       — Мисс Кирни, уверяю вас, здесь нет причин для беспокойства. Если мы посмотрим другие записи, вы полностью убедитесь в том, что пациент не демонстрирует признаков своей невменяемости в данный момент…       — Не делайте вид, что не понимаете, о чём я.       Вновь перебила и подалась корпусом чуть в сторону, повернувшись на стуле ровно на девяносто градусов. Она внимательно сверлила взглядом лицо главврача. Тот растерял немного своего невозмутимого лоска — самую малость, — но Кирни уловила эту перемену.       — Что ж, соизвольте внести ясность.       — Его семья. Всё ведь началось с неё.       — Имеет место совокупность факторов…       — Вы заверили всю информацию в деле, которое я читала. — Лора продолжала напирать. Её пыл, правда, сразу подостыл, стоило только прогнать в голове несколько ключевых фраз в разговоре с Трэвисом. Вспомнить странности в его поведении и ужимки при упоминании некоторых вещей. Осознание некоторых тонкостей в вопросе пробирает её на озноб, но Кирни игнорирует этот морок. — Трэвис Хэкетт долгое время был изолирован от общества внутри семьи. Дальше вы о нём могли слышать, только как о Деннисе Скиннере в криминальных сводках. И вы собираетесь вернуть его обратно?       Хотелось бы услышать ответы уже сейчас. Лора была готова к возражениям, но их не последовало. Мужчина молча внимал ей.       — Его мать. — тогда она продолжила. Нашла на соседнем экране нужную ей фигуру, замершую в испуге от удара по окну-разделителю из смежной комнаты, и указала на неё пальцем. — Она ведь играет не последнюю роль во всём этом, верно? Каждый раз она приходит, и каждый раз ему сносит крышу — не нужно быть математиком, чтобы сложить два и два. Констанс Хэкетт слепила из Трэвиса Денниса Скиннера, и вы вот-вот собираетесь вернуть его ей обратно.       — Миссис Хэкетт каждую нашу личную встречу глубоко сожалеет о том, что не смогла предотвратить падение своего сына в безумие. Она пытается исправить это, поверьте мне.       — Даже если мы сделаем вид, что она не виновата исключительно лично в его падении, разве это целесообразно, вверять его в её руки после такой отрицательной динамики?       — Мы не можем отказать семье Хэкетт, и в особенности — главе семейства.       — И что же вам мешает, — чуть было не выплёвывает Кирни, кривя лицо от отвращения, — Её деньги?       — Мисс Кирни, — главврач шумно вздохнул, — Не всё в этом мире решают только деньги. Думаю, — он сделал паузу, обдумывая некоторые вещи, — Я бы мог с вами согласиться относительно негативного влияния, оказанного на пациента со стороны его семьи. Констанс… — мужчина шипя скривил лицо, как бы изо всех сил пытаясь подобрать корректное сравнение. — Сложная женщина, с этим трудно спорить. Однако вы просите божественного вмешательства — не меньше. Свои преступления мистер Хэкетт совершал в возрасте уголовной ответственности.       — А ответственность за его деструктивное воспитание? Это же очевидно.       — Вы собираетесь выдвинуть обвинения в сторону семейства Хэкеттов за события двадцативосьмилетней давности? — его правая бровь вопросительно приподнялась. — Или даже раньше? Не имея при этом никаких вещественных доказательств.       Хотелось бы ей возразить, но отказ Трэвиса в их личном разговоре признавать пагубное влияние семьи на его личность и всю дальнейшую жизнь говорил сам за себя. Слова душевнобольного, признанного невменяемым, сами по себе не могут расцениваться следствием, как доказательство, но ведь он даже в условную «пустоту» их не проговаривает. Считает, что виноват во всём сам, будто такие проблемы просто берут и появляются из ниоткуда.       — То, что очевидно вам, не очевидно правовым органам. — главврач отвлекает её от раздумий. — Он не стоял на учёте всё то время, когда жил со своей семьёй, и его побег оставил двухгодичный пробел, за который могло случиться всё, что угодно.       Вместо слов поперёк горла встал воздух. Сознание разбивалось об каверзность обстоятельств. Не могло всё быть так до тошноты просто.       — Но… — слова всё ещё давались с трудом. — Вы ведь понимаете, что так нельзя…       — Лора. — он давно не называл её по имени. — Эти вопросы давно улажены. Все сроки давности давно истекли, и никто не будет пересматривать это дело. К тому же миссис Хэкетт форсировала процесс терапии, добившись перевода своего сына в нашу лечебницу. И теперь в течение четырёх лет у нас наблюдается динамика, о которой когда-то можно было только мечтать. У семьи Трэвиса есть средства и возможности для его дальнейшего содержания на период социализации в обществе, которое он покинул на десятки лет. Именно поэтому у правоохранительных органов и у нас нет оснований препятствовать этому.       Лора потупила взор вниз, провалившись в раздумья. Время для её ответа истекло, когда где-то на периферии появились другие люди, и главврач был вынужден отлучиться. Он встал и мягко положил руку ей на плечо.       — Не думайте об этом так много. То время уже давно в прошлом. Нам всем нужно двигаться вперёд.       С этими словами он временно скрылся в соседней комнате, оставив её наедине с собой. Вполне возможно, что сейчас окончательно решалась вопросы относительно объёмов информации, записанных на её диктофон. Что-то из этого вполне могли вырезать или вовсе изъять всё, чтобы наверняка. Так много условностей, так много изъянов — Лора уже и не знает, что думать по поводу этого мероприятия.       Странное чувство подавленности от всей этой ситуации оставляло на языке невесть откуда взявшийся привкус горечи и желчи. Внимание возвращается к происходящему на экране. К замершим в разных позах фигурам. Лора видела ещё несколько записей до этого, примерно такого же неадекватного содержания и с тем же основным «актёрским составом», однако в этом отметилось новое действующее лицо. Новое и вместе с тем знакомое. Хорошее в сравнении качество видео, узнаваемые интерьеры и лицо главврача — всё говорило о том, что эта запись была сделана уже в стенах лечебницы Норт-Килла. Возможно, где-то в начале мелькала дата, но Лора так устала от прокрученных раз за разом приступов сумасшествия человека, с которым у неё, видимо, образовалась какая-то эмоциональная связь, что даже такая односложная информация уже ею не усваивалась.       Иррациональное желание овладело её рукой и клацнуло по заветной кнопке. В тот же момент Кирни вздрагивает, ведь продолжение записи с порога встречало её тем самым грохотом, который она успела только-только застать, прежде чем палец дёрнулся к паузе. Её внимание мечется между двумя мониторами: с пациентом в одном помещении и персоналом в соседнем. Его мать — Констанс, — будучи в комнате с персоналом, общалась со своим сыном через устройство ввода.       Хотя, правильнее было сказать, что она пыталась общаться. Конструктивный диалог у них не складывался совершенно, Трэвис в каждую их встречу метался по комнате, как взвинченный. Лора помнит относительно старые записи, когда на фоне положительной динамики ему было позволено носить более свободную форму. Что-то на уровне нынешнего варианта, а не смирительную рубашку. Воодушевлённые этой ремиссией, им с матерью устроили встречу. Нет, не лично, конечно, всё так же в соседних комнатах, но этого было достаточно.       Сначала он просто грыз ногти, явно ощущая себя не в своей тарелке, а потом и вовсе стал драть запястья в кровь. Врачи не были к этому готовы, реагирование было оперативным постольку-поскольку, и, быть может, от куда более плачевных последствий Трэвиса спасла лишь собственная неврология, ибо ногти он сгрыз до мяса. В итоге отделался лёгкой анемией, но свобода рук для него на долгие годы стала звездой пленительного счастья.       Вот и сейчас, незадолго до крутого жизненного поворота, невесть чем спровоцированного, на записи он был в смирительной рубашке. Скованный в руках, но свободный в ногах и взвинченный до самого предела.       В присутствии-то матери.       В итоге эта самая рубашка не помешала ему в какой-то момент впечататься головой в окно-разделитель. С таким грохотом, с такой силой, что стекло разошлось трещинами, а оно там, извините меня, не декоративное, не утончённый витраж, чтобы глаз радовать, а какая-нибудь разновидность закалённого триплекса. Этому же безумцу удалось приложиться к нему так, что от места удара чуть искры во все стороны не полетели. Повтори так ещё пару раз, и вполне смог бы достучаться до соседней комнаты.       Однако на большее его ожидаемо не хватило. После такого удара Трэвис повалился на пол. Последствия своего поступка он переживал с меньшей эмоциональностью. Логично было предположить, что после такого он и вовсе потерял сознание, но нет. Лоре понадобилось время, чтобы побороть в себе брезгливость и рассмотреть масштаб трагедии более подробно. На стекле, на полу, на лице — везде теперь была кровь. Место удара пришлось в основном на лобную долю, и чудом кажется то, что в их недавнюю встречу Лора не заметила каких-либо явных вмятин в лицевой и тем более мозговой частях черепа. Равно, как и шрамов. Ей было известно только о высоком болевом пороге у Хэкетта, а тут ещё такая недюжинная стойкость нарисовалась.       Невольно подумаешь, что отсутствие шрамов вследствие побоев в семье — это такая злая шутка генетики.       «Кусок дерьма»       В раздражении и недовольстве его мать покидает комнату наблюдения. Несколько врачей увязываются за ней, остальные продолжают пялиться на тело в соседнем помещении. Лора вроде должна вскипеть, должна налиться злобой от услышанного, но в голове у неё протяжно завывает ветер. Она не реагирует на то, как филигранно эта женщина меняет свои маски. Не вспоминает с ненавистью и злобой насквозь лживые и несостоятельные слова главврача про движение вперёд и всякую такую чушь — вообще ничего.       Она, кажется, ни секунды и не верила в те сказки, что он ей наплёл. И потому сейчас, вместо какой-либо реакции на её ругательства, Лора лишь грустно наблюдает за тем, как Трэвис корчится на полу, переживая сотрясение мозга.       Он скулил как обездоленная, измождённая жизнью собака. В помещении отчётливо слышны всхлипы, и с каждым из них у Лоры сердце кровью обливалось.       Это было просто невыносимо.       Он говорил тихо, очень жалко и слабо, но его сломанный голос звучал для неё громче всякого раската грома.       «Почему ты просто не можешь оставить меня в покое…»

      ***

      Лора не знала, куда ей податься.       После всего этого карнавала её благополучно отпустили. Спорить с главврачом ни смысла, ни желания не было. Он давно уже решил за них обоих, что разговор окончен. Тема себя изжила. Деннис Скиннер вылечился от почти что тридцатилетнего психоделического трипа, и теперь Трэвисом Хэкеттом отправился в светлое будущее тихой и размеренной жизни человека с ограниченным пулом работ и социальных обязанностей.       Её же ждёт отчёт по практике, выстраданная пятёрка, ибо перфекционизм изведёт, но не даст получить меньший балл; может быть, сверху ещё неделька душевных метаний, после чего ноги её не будет в этом городе. Нет, объективно, она здесь не на всё лето же, в Норт-Килле нет каких-то сносных альма-матер, университетов и колледжей — бог, конечно, Америку бережёт, но если ты родился в провинциальной глубинке, то судьба твоя незавидна. Лора Кирни оказалась здесь просто по воле случая, потому что кому-то пришло в голову взрастить посреди форменного ничего сносную психушку. Был вариант, конечно, подзаработать денег за оставшееся летнее время, подавшись вожатой в тот самый лагерь в городской черте, но до чего же фамилия в его названии бередит ей душевное равновесие.       Хватит с неё Хэкеттов.       Будто по зову некоего инстинкта, забивать пустоту и на душе, и в желудке она собиралась едой. В её нынешнем пристанище, наверное, придётся разогревать замороженную пиццу, либо соскребать со стен спагетти в томатном соусе («болоньезе» — поправили её тогда дети), поэтому сразу после прощания с психушкой Лора была не против немного раскошелиться в местную казну.       Было бы где.       Как кстати по пути в город ей попался дайнер. Его яркая вывеска силком вырвала её из полусонного состояния во время поездки в автобусе. Потому, оперативно сориентировавшись в своих действиях и желаниях, Лора сошла на близлежащей к нему остановке.       Смутное чувство дежавю усиленно не покидало её. Абсолютно всё: окружение, интерьер, даже спины людей и телепередача по телевизору у потолка — всё это отдавало каким-то особенным вайбом в шестые чувства. Она сидит здесь одна, за столиком у окна, с ламинированной картонкой меню в руках и помятой листовкой какого-то цирка уродов в сторонке, и всё кажется вполне закономерным. В этом городе некому составить ей компанию. Кроме приятной на вид официантки в возрасте, разве что, и подруги из колледжа, предоставившей Кирни ночлежку на период, пока не решится вопрос с другой квартирой. Но если официантка — это что-то «приходящее и уходящее», — то её горе-подруга — это полная «габелла», как она же сама и выражалась. Сейчас девушка вряд ли откликнется на зов Лоры выбраться из тюрьмы народов, где её держат в заложниках трое малолетних гиперактивных исчадий. Только если она подъедет к дайнеру со всем своим бравым войском, и тогда Кирни пожалеет, что на свет уродилась. Так что вполне логично, что ей некого здесь ждать, в этом весь её удел — трапезничать в полном одиночестве.       Только это никак не помогало избавиться от каверзного чувства, будто компания ей заказана.       — Добрый день, мэм. Могу я присесть?       Всего одно слово, какой-то отголосок этикета и хороших манер, а у неё едва ли пальцы в самый ответственный момент не разжимаются, роняя кружку. Какие-то болезненные ассоциации и воспоминания мало того, что лезут в её сознание без очереди, так ещё и пробирают с намёком на мандраж.       Ладно, вторая реакция расставила всё обратно по полочкам. Что у нас по факту? Где-то вместе с кофе на горизонте показалась та самая компания, по которой непрошено скреблась её душа.       Лора не сразу поняла, что обращались к ней — она ведь действительно никого сегодня не ждала. И это ещё ладно, люди разные бывают, некоторым вот хочется какого-то особенного внимания со стороны незнакомого человека, а тебе потом сидеть ломать голову, как вежливо отказывать, но ведь это не всё. Мужчина перед ней был облачён в чёрную полицейскую форму. Глаза моментально метнулись на характерный блеск где-то сбоку.       На левой груди у него висел значок шерифа Норт-Килла.       Похоже, отказывать ей придётся о-о-о-очень вежливо.       — Я что-то нарушила, офицер? — Кирни старается не подавать виду, что озадачена, хотя к гадалке не ходи — она напряглась и заметно.       В ответ ей лёгкий смешок и вскинутые в примирительном жесте руки.       — Нет, что вы. Просто спросил, могу ли я составить вам компанию.       Чёрт, думалось ей. Отказывать будет слишком неудобно. Наверное, ей стоит проявить немного больше терпения, чем предполагалось. В конце концов, это же служитель закона. Он либо просто попьёт с ней кофе и уйдёт, либо задаст какие-то вопросы относительно её пребывания здесь, если сочтёт это нужным — хрен его знает, какие у них здесь распорядки.       — Хорошо, я не против.       Мужчина он средних лет, на лицо приятный и дружелюбный. В целом, первое впечатление вроде не клеймит его маньяком под прикрытием — уже неплохо. Тем не менее, когда шериф сел напротив, и пробел в компании, вроде как, развеялся, Лора не преминула перейти сразу к делу.       — Чем могу быть вам полезна, шериф…       — Хэнк. — перебил. — Можно просто Хэнк.       Кирни проглотила остаток фразы. Девушка всё же прошлась беглым взглядом по другим участкам формы шерифа и закономерно обнаружила бейдж с фамилией. Но был он совсем небольшим, что вкупе с расстоянием между ними немного затруднило его идентификацию. Худо-бедно разглядела. Щуриться для уточнения Лора не стала — подумала, что и имени ей будет достаточно.       — Хорошо, Хэнк. У вас есть ко мне какие-то вопросы? Или же… — она позволила себе немного больше дружелюбия. Кокетства даже. — Вы просто хотите выпить кофе вместе со мной?       — Вы ведь приезжая, верно?       Лора немного напряглась.       — А что, это так заметно?       Он улыбнулся.       — Долг служителя закона обязывает быть чутким и внимательным. Город небольшой, к тому же. В Норт-Килл редко когда забредают новые лица.       — Но ведь это дайнер на пути в город. — Лора окидывает взглядом окружение. На ум тут же приходят несколько большегрузов, припаркованных на стоянке у входа. При желании на них можно взглянуть, достаточно повернуться к окну по её левую руку. — Разве для вас только моё лицо здесь в новинку?       Она без малого парировала его. Мужчина немного призадумался.       — Интересное наблюдение. В вас есть задатки следователя, вам не говорили?       — Я полна сюрпризов, сэр. — Лора отпила из кружки и сделала мысленную заметку, что капучино здесь отменный.       — А что насчёт психотерапевта? Или психиатра? Если честно, я совсем в этом не разбираюсь.       На вдохе кофе ей попало в другое горло, и Кирни пришлось глухо прокашляться в кулак. Предположения шерифа били подозрительно метко в цель. Это начинало настораживать.       — Извините, — он поспешил разрядить обстановку, — Я не должен был так говорить. Ваше лицо показалось мне знакомым. Я мог видеть вас лечебнице Норт-Килла?       — Да. — а что ещё ей ответить? Не врать же. — Я проходила там учебную практику.       — Обычно я там не бываю, дел хватает, но сегодня без моего присутствия не обошлось.       — Оу, ну… — Лора немного задумалась. Это звучало логично. Хоть и бывшего, но преступника выпускают на свободу. Вполне закономерно, что присутствие шерифа было обусловлено какой-нибудь буквой закона. — И что вы думаете по этому поводу?       Задумчиво повторяя круги чайной ложкой, Лора думает. Размышляет, что было бы неплохо разговорить шерифа Норт-Килла, раз уж он так интегрирован со всей этой историей. Вряд ли за шесть лет он впервые заявился на порог этой психушки. Не говоря уже о том, что он просто мог бы поведать ей о Хэкеттах. Может быть, откопать каких-нибудь винтажных скелетов в их шкафах.       Лора всё ещё не понимала, на кой ему сдалось общение с ней. Был ли здесь какой-то скрытый мотив, особенные смыслы, был ли он ещё одним славным маньяком и всё в таком духе, но у неё обязательно будет время и возможность, чтобы разгадать эту нехитрую загадку.       А пока её новоиспечённый подопечный заказывает себе кружечку крепкого кофе, нос Лоре нещадно забивает плотный, взбитый не иначе как с сахаром и волшебством запах яблочного пирога.

      ***

      Это был очередной вечер, когда мысли Кирни беспощадно блуждали из сознательного в бессознательное.       Ей нужно было сосредоточиться на своём деле. Быть более продуктивной и мозговитой. Но вместо этого лист бумаги под рукой предательски жжёт глаза своей ангельски белой, девственно невинной чистотой.       Да. Лист бумаги, а не экран ноутбука. Такое иногда бывало, когда работа совсем не ладилась, концентрация рассеивалась окончательно, и всякие блага цивилизации с её божественными комбинациями клавиш «ctrl+c» и «ctrl+v» отступали перед классическими атрибутами письма. Это ведь не секрет, что смена обстановки, интерьера и подхода к тому или иному делу как бы «освежали» твои чувства. Позволяли посмотреть на задачу под новым углом.       Ничего из этого не действовало на Лору Кирни.       С очередным уставшим вздохом она отбрасывает ручку в сторону и откидывается на спинку стула.       Сначала всё шло хорошо, что-то давалось ей легко, что-то ожидаемо сложнее, но на третий день какая-то внутренняя программа в ней дала сбой и вовсе завела в тупик. Пока что только мысленный.       Но сейчас уже близился конец недели, и Норт-Килл грозился стать её физическим тупиком.       Работа не клеилась. На ум исправно приходили ключевые слова, но те отказывались складываться в осмысленные предложения. В очередной раз ей пришлось прожать кнопку диктофона с уже затёртым от постоянных посягательств треугольником и наполнить своё одиночество разговорами дней минувших.       Лора могла бы наизусть уже разыграть их диалог, приняв на себя обе роли и в каждую из них вложив весь свой недюжинный актёрский талант, но пока её благоразумие периодически подавало признаки жизни, Кирни до такого безобразия не опускалась.       Просто этот их диалог в действительности прослушан десятки раз, а толку никакого.       Да, ей отдали диктофон. Да, запись пропустили через машину цензуры и вырезали все упоминания фамилии «Хэкетт» и ещё пару сомнительных моментов с ней связанных. Да, свой отчёт ей надо будет согласовать с администрацией лечебницы и только потом публиковать в открытом доступе, иначе путь ей заказан. Да, у неё есть несколько десятков мегабайт документов с историей болезни пациента, и много ещё каких «да», но толку от этого никакого.       Едва ли её хватает на осмысленную работу. Максимум — это бесцельное переминание ног из одного угла комнаты в другой, из зала в коридор, а оттуда снова в зал — и так по кругу, пока запись не закончится, и она не решится либо запустить её ещё раз, либо снова усесться за стол и попытаться обмозговать поступившую информацию. И ведь это не какое-то сочинение на тему: «Как я провёл своё лето», интервью у неё далеко не с вампиром, и расследуют они не какое-то изощрённое убийство, чтобы так цепляться за пространные разговоры, игнорируя записи клинической картины, но до чего же на душе кошки скребутся. Это ведь так, бонусом заявлялось и бонусом оставалось.       А она цепляется за эту запись так, будто в ней был ключ ко всему.       Вообще ко всему, чем бы это «всё» в итоге не оказалось.       Где-то на третьем круге её спина нашла пристанище у одной из стен. В тишине номера голос из диктофона звучал особенно чётко, с такой, характерной зернистостью из-за специфики маленького динамика.       И в мозг закрадывался только в путь.       Всё было бы намного проще, будь рядом дети.       Вывод странный, но таковыми были её реалии ещё совсем недавно. Как известно, изначально в Норт-Килле Лора останавливалась у подруги. Ровно до того момента, пока не решился бы вопрос с другим жильём. Это был перевалочный пункт, по сути. Но решение как-то затянулось. В итоге вся эта авантюра грозилась обернуться полной катастрофой, ведь на временной квартире был полный бедлам из-за снующих всюду детей в комплекте «трое по цене одного». Все дошколята, все юркие и с дополнительным моторчиком в задницах. Лора не была противницей детей как таковых, но с такой компанией, право, ни о какой концентрации речи быть не могло.       Она не могла бы и слово из записи прослушать, не став жертвой очередной ультразвуковой атаки или иного посягательства на личное пространство.       Оглядываясь по сторонам, отмечая отсутствие какого-либо постороннего присутствия, кроме собственного, становилось очевидно, что её дислокация за эти несколько дней изменилась.       — И всё же… — Лора тупит взгляд куда-то вниз. Думает, как правильно задать вопрос. — Чем вы планируете заниматься, когда окажетесь на свободе?       — Я не знаю. Не уверен, что у меня будет много вариантов.       Он не питал иллюзий. Знал, что многие пути безвозвратно закрыты. И в таком простом ответе была такая непростая эмоция. Вроде как смирение, что пришло уже давно и перестало быть чем-то значимым, и в то же время сожаление, что с годами никуда не рассосалось.       — Могу я задать встречный вопрос?       Кирни с секунду смотрит непонимающе. Тупит даже. Не ожидала, что у него могут быть к ней вопросы. Всё это в должной степени было глупо.       — А, д-да. Конечно.       — Эм, ну, — с его стороны звучит лёгкий смешок, — Он аналогичный.       — Оу.       На большее она неспособна. Странно то, как трудно ей иногда давалась простая человеческая речь в его присутствии.       — Вряд ли вам есть, чем заняться в этом городе. — словно заметив её замешательство, Трэвис внёс ясность. — Не уверен, что за тридцать лет здесь стало как-то… веселее. Я бывал в разных местах за то короткое время, когда находился в бегах. Не так богом забыты эти места, как старый добрый Норт-Килл.       — Ну… — прав ведь. Лора при всём желании не сможет остаться здесь надолго. Только если не захочет хапнуть немного провинциального уныния и безнадёги. — С этой лечебницей у колледжа какие-то партнёрские соглашения. Недельку, может быть, отсижусь здесь. Полюбуюсь местными красотами, так сказать.       Ей самой смешно.       — Правда… — в районе сидалища, как ни кстати, прорезалась фантомная боль, отсылающая к парочке каверзных обстоятельств её пребывания в этом прекрасном месте. — Мне ведь придётся всё это время писать отчёт на проверку, а условия, в которых я буду находиться, они… — какое бы слово подобрать, чтобы лишний раз не бередить спокойствие цензора? — Скажем так, неблагоприятные.       Хэкетт недоуменно повёл головой.       — В смысле?       — Я остановилась у друзей. И по ряду обстоятельств, вызванных далеко не развесёлой пьянкой, я сижу перед вами всю ночь не спавши.       — Это ужасно. Разве вам не должны были выделить съёмное жильё за счёт учебного заведения, если вы не можете покинуть этот город по их требованию?       Лора поджала губы и сдержанно улыбнулась.       — Это долгая история.       Наверное, он хотел бы знать подробности, но вовремя себя одёрнул. Не стал спрашивать. Да и что она ответит? Это ведь не та история, на которую стоило бы тратить оставшееся время, когда счёт шёл без преувеличения на минуты.       — Я помню, — он задумчиво продолжил, — Что на въезде в город было здание. Мотель, кажется. Там было тихо и спокойно. Безлюдно как-то. Мне там нравилось. Мне хватало денег остаться там дольше, но я понимал, что если меня не нашли сегодня, то смогут найти завтра и… ну…       Он смолк, потупил взгляд куда-то вниз и поджал губы. Почему-то Лора была уверена: перед глазами мужчина явственно видел события тех первых дней, когда ему хватило смелости покинуть дом, ставший со временем тюрьмой любого свободомыслия и личности как таковой. У самой перед глазами мелькали картины, как тяжко ему приходилось от осознания, что путей назад больше нет. Он затеял этот марафон не для того, чтобы остановиться на первом же повороте и сдать назад.       Только вперёд.       — Я к тому, — он резко нарушил тишину, — Что очень важно иметь возможность побыть наедине с собой. Может быть, вам тоже стоит рассмотреть вариант с переездом в какое-нибудь тихое место?       — Я как раз этим занимаюсь. Есть один вариант, но пока окончательное решение под вопросом.       Он молча кивнул. В действительности, она остановилась у подруги лишь на время. Основной вариант был под вопросом, но он был, и эта куцая, стоило признать, но надежда вселяла в неё энтузиазм. Трэвис был прав, с такой компанией она очень быстро пожалеет, что не согласилась ночевать у какой-нибудь помойки с бездомными — перспектив написать отчёт на той же туалетной бумаге и то больше. Разве что…       Лора хмурит брови. Пришедшая в голову идея кажется абсурдной в достаточной степени, чтобы отказаться озвучивать её даже мысленно, самой себе. В целом, её можно рассмотреть позже, зайти на какие-нибудь сайты и подыскать подходящий вариант, бессмысленно и беспощадно раскошелившись, но…       Но…       Это была глупость.       Просто тык пальцем в небо.       Но после их общения, после того, как главврач в компании своей дурацкой улыбки имени «разбейте мне кто-нибудь лицо» отдал ей диктофон и предложил дождаться непосредственно триумфального освобождения Трэвиса, Лора поинтересовалась, где именно тот останавливался, когда только-только сбежал из дома. Мужчина услужливо предоставил ей интервью администратора одного из мотелей, в которых Деннис Скиннер засветился.       «Харбинджер».       Мотель с таким названием продолжал функционировать и сейчас. Он не стал общественным достоянием и памятным местом после того, как в нём несколько раз переночевал маньяк, и это казалось Лоре странным. Такие непримечательные места в глубинках только и делают, что хватаются за любую соломинку известности. На маньяках и убийцах делать имена только в путь.       Должно быть, Хэкетты хорошо платят за молчание.       И вот она здесь.       Никто не ожидал, но карты нынче встали так.       Со второй квартирой всё благополучно обломилось. В первой оставаться было просто невыносимо. Денег было жалко, но лечить нервы потом было бы дороже. Из всех немногочисленных вариантов в Норт-Килле самым доступным для её платёжеспособности был именно пригородный мотель «Харбинджер».       Тот самый, чёрт возьми.       Лора не знала, был ли её пациент в доле с владельцем мотеля, и все ли интервьюеры попадались на крючок их бесхитростной рекламы, но маркетолог из Трэвиса Хэкетта получился отменный.       Либо это она такая дура.       Её номер был небольшим: одна комната с двуспальной кроватью, две тумбочки, стол с телевизором напротив, ванная комната и… всё, пожалуй. Из элементов интерьера, разве что, настольные лампы в количестве двух штук и настенное зеркало напротив входной двери. Положение у него «такое», на любителя. Порой так хорошенько замотаешься до вечера, вернёшься уставшим, с физиономией, будто сто лет не спавши, и вот это лицо — единственное, что встречает тебя с порога.       Жуть какая-то.       Но здесь действительно было тихо, и отсутствие характерного шума со стороны соседей наталкивало на мысль, что такие божеские цены за ночь и охапка выгодных предложений в придачу свидетельствовали о низкой посещаемости сего места.       Людей здесь раз, два и обчёлся       А много ей и не надо, собственно. Это место при всей своей нелюдимости уже выглядело лучше, чем тот же прошлогодний «Брайт-Хилл Роуд». Ту поездку Лоре даже вспоминать не хочется — полный трэш и отстой, выражаясь цензурно.       «Харбинджер» располагал к тишине и спокойствию, близкому к мертвенному, но при этом не навивал каких-то жутких ассоциаций, не «вайбил» безнадёгой и своим унынием не подстрекал уверовать в господа б-га, расшарившись парой бутылок горячительного. Работа поначалу шла хорошо, на горизонте виднелись перспективы закончить раньше крайнего дедлайна и поскорее убраться из этой дыры, что не могло не радовать юное психиатрическое дарование, соскучившееся по городской суете и цивилизации как таковой.       Где-то на второй день на новом месте её пыл немного подостыл, а на третий так вообще, всё её сознательное упёрлось в бессознательный тупик. Какая-то хандра свалилась, что ли, или апатия — трудно сказать наверняка. Непонятно, откуда оно взялось вообще.       Объявился беспокойный сон. Предчувствие, будто за ней кто-то наблюдает, словно у самих стен были глаза, и те незримо на неё взирали. Странные звуки сродни дыханию, растущему в звучности у входной двери. От раза в раз Лора проверяет каждый уголок, каждый закуток своего номера, подолгу всматривается в глазок, отмечая отсутствие какого-либо движения в коридоре. Порой даже осмеливается полноценно выглянуть, и всё для того, чтобы всякие опасения укоренялись лишь в своей несостоятельности, но никак не в истинности.       Однако ж если у вас нет паранойи, это еще не значит, что за вами не следят.

      ***

      Лора продолжила общаться с Хэнком. Так получилось, что после той первой встречи им было суждено пересекаться в дайнере вновь и вновь. Шериф города Норт-Килл и без неё заезжал в это место на каждый ланч — для него это было чем-то сродни традиции, — а юной практикантке уж больно пришлись по вкусу местечковые пироги. Хэнк не мог её в этом винить — сам стал их жертвой уже очень давно, — и среди всех копов, коих тут, правда, не очень много, заезжать за ними стало хорошим тоном.       Да, у них было странное знакомство, но Лора не могла отметить за шерифом странностей и в целом каких-то подозрительных интенций. Он не создавал впечатление какого-то извращенца — не с такой миролюбивой внешностью уж точно, — и схема их взаимодействий была проста: он находил её компанию приятной, она отвечала тем же — вместе они были довольны своим времяпрепровождением.       Хэнк рассказал ей о жизни в городе. В основном о какой-то нудной рутине. Бывали и интересные истории — он ведь коп, в конце-то концов, — но их было крайне мало. С одной стороны, приятно, конечно, осознавать, что Норт-Килл не пользуется спросом у криминальных авторитетов, и копам здесь приходится вести дела о пропаже коров, в основном, но с другой — даже здесь тухляк. Это место спасли бы какие-нибудь монстры, разве что. Всякая сверхъестественная фигня, затаившаяся в лесных массивах.       Оборотни, например.       Лора давно уж для себя выудила всю информацию насчёт психушки и Хэкеттов. Насчёт первого их мысли и претензии сошлись: информации о методах воздействий при реабилитации и лечении пациентов крайне мало. Хэнк несильно вникал во всю эту систему — говорит, он человек другого толка, — но чувство у него складывалось такое, будто всю эту контору плотно крышует правительство. В целом, о чём-то таком Лора тоже думала.       А вот насчёт второго информации было ожидаемо больше. Семья у Хэкеттов большая, корнями своего генеалогического древа уходит глубоко в историю Норт-Килла. В настоящее время они представлены свету, как владельцы большого куска территории и детского лагеря в городской черте. И если это наиболее яркие две строчки в каком-нибудь путеводителе по городу, в более же глубоком понимании Хэкетты вложились намного больше в развитие этого места, и отражалось это далеко не в материальной собственности.       Незримые связи этой семьи простирались всюду.       Однако, вопреки ожиданиям Лоры, у Хэнка, как шерифа своего города, было мало претензий к этой семье. Она-то думала, что он вывалит ей как на духу все свои теории и подозрения в незаконной деятельности Хэкеттов или просто странностях вокруг них, но кроме сомнительного лечения, прописанного их старшему сыну (а он знал, что Деннисом Скиннером был старший сын Хэкеттов), шерифу не в чем было их упрекнуть. Хэнк часто видел Констанс, и несмотря на то напряжение, что вмиг вспыхивало в Лоре от одного только упоминания этого имени, он не мог подтвердить её опасения насчёт темперамента этой женщины. Он называл её «тактичным», но приятным и вежливым человеком. Вечер каждой пятницы она проводит с любимыми внуками в городском парке, и те души в ней не чаяли.       По мнению окружающих, Хэкетты не создавали впечатления семьи, в которой пышным цветом прорастают диктатура и тоталитаризм.       С одной стороны, это и хорошо. Ей незачем хотеть, чтобы все эти теории насчёт злоупотребления властью и авторитетом оказались правдой, и из этих детей — вроде, их звали Кейли и Калеб — выросли бы двое идейных последователей своего дяди.       Но с другой, у этой женщины ведь есть сын, что сдирал с людей кожу и носил её вместо одежды.       Ей всё ещё трудно поверить, что это произошло не по вине его семьи.

      ***

      Их встречи с Хэнком проходили с завидной стабильностью.       Но всё хорошее имело свойство рано или поздно заканчиваться.       Близился конец её недельного пребывания в городе, а отчёт был в состоянии готовности на «троечку». И то, если повезёт. Может быть, её состояние было обусловлено магнитными полями, погодой или парадом планет, но нервы были ни к чёрту.       Их ланчи проходили по расписанию, и этот, субботний, не был исключением. Лоре не впервой было сталкиваться с проблемами в работе, и часто они становились предметом их обсуждения. В этом, как ни странно, проблем не было. Сегодняшняя их встреча началась с более тревожной ноты, чем обычно. Хэнк был в дурном расположении духа, но на неё не кидался. Очевидным было то, что что-то его сильно раздражало, и так как делиться всяким вошло у них в привычку, он не стал сопротивляться её прямым вопросам.       А послушать было что. Лора напряглась с первых же слов. Сердце у неё моментально застряло в горле. Шериф оказался в очень интересной ситуации, связанной — с кем бы вы думали? — с Хэкеттами, конечно же. Они затрагивали эту тему ранее, но сейчас она стояла наиболее остро. Будучи во главе полицейского департамента, шериф всё это время состоял в своего рода контрольной группе, которая должна периодически вести контроль за состоянием реабилитированного пациента. С таким-то послужным списком за ним нужен был глаз да глаз. И Лора всю эту неделю, на самом деле, заместо пирогов питалась исключительно теми моментами из нового быта Трэвиса, которые Хэнк смог выудить и рассказать ей. Обычно они встречались на полчаса, шериф задавал ему стандартные вопросы про самочувствие и условия пребывания на новом месте, после чего удалялся. Процедуру повторяли раз в два дня. На первое время такой контроль был просто необходим. Хэнк не спешил делиться с ней откровениями, потому что их попросту не было. Он описывал Трэвиса «потерянным» и «неразговорчивым», и своей нелюдимостью часто вынуждал офицера почувствовать себя не в своей тарелке, что не очень-то приходилось последнему по душе. От родственников и других членов группы из кодлы светлых умов лечебницы Норт-Килла он узнал о том, что весь свой досуг Хэкетт в основном проводил за книгами. Хэнк не очень доверял такому выбору, в сердцах считая, что какая-нибудь случайная мысль оттуда может привести к рецидиву, но после предоставленного для ознакомления пула книг, которые Трэвис читал, из Лоры даже вырвался смешок, когда она услышала собственными ушами несколько названий.       Нишевые бульварные романы, которыми даже задницу подтирать не приходится — это сильно.       Первой её реакцией было веселье. Второй — крамольная мысль, насколько литературу подобной направленности действительно было рационально ему предоставлять. Лора, дурная её голова, не удосужилась уточнить во время их беседы, как с учётом пережитого Хэкетт воспринимает такие концепции, как «любовь». Врачи наверняка позаботились о том, чтобы подобные вещи ничего в нём не задевали, но чем чёрт не шутит.       Но всё это затмевалось третьей реакцией — неким щемящим чувством в груди от осознания того, что Трэвис, вероятно, восполняет какие-то свои эмоциональные пробелы за чтением такой дешёвой и доступной в смыслах литературы.       Чувственное, как это и бывало в последнее время, затмевало рационализм.       Возвращаясь к актуальной повестке дня: что-то изменилось к их сегодняшней субботней встрече. По счёту она была третьей. Всё было хорошо, пока Хэнк не поделился с ней странными умозаключениями по поводу всей этой ситуации. Он сказал, что устал от этой рутины душевнобольных, и это определённо не то, чем он хочет заниматься по долгу службы. Он привык работать с преступниками одним известным образом — согласно букве закона, скручивая их, сажая за решётку и способствуя справедливому наказанию.       Решение же по Хэкетту, в прошлом совершившим с дюжину особо тяжких преступлений под псевдонимом Денниса Скиннера, ему непонятно. Логичным казалось то, что за ним скопилось несколько пожизненных, а то и вовсе смертная казнь, но никак не освобождение. Пусть даже и через двадцать восемь лет. И хотя Лора скромно соглашается, отмечая, что такое решение в своё время также ввело её в замешательство, далеко не со всем она была согласна.       Он сказал, что не верит в выздоровление таких людей и провёл аналогию с животными, подверженных бешенству.       «Бешеных собак лечат только одним образом — стреляют» — так он сказал.       Лора вежливо попросила не сравнивать людей с собаками, уважая и тех, и других, а также не быть таким категоричным в вопросе реабилитации людей, подверженных психическим расстройствам.       Он согласился.       Согласился, но это уже поменяло многое.

      ***

      В воскресенье Лора в дайнер в назначенное время не пришла. Не было настроения. Слова шерифа оставили на её душе уж больно едкий осадок. Это было в достаточной степени странно.       Странным было вообще всё.       Наверное, цимес был в том, что она совсем не ожидала от шерифа такого откровения. Хэнк казался ей максимально безобидным существом с широтой души достаточной, чтобы уместить там целый штат. Этакий Дуайт Райли из «Крика», что ли. Смелый, жёсткий, когда надо, но при этом справедливый и добросердечный.       Его предложение усыплять психически нездоровых людей, когда те борются за своё здравомыслие третий десяток лет и вроде как удачно, перевернуло в ней всё вверх дном.       Наверное, это с ней что-то не так. Трэвис ведь действительно убивал людей и некоторых даже мучал за их справедливые нападки. В материалах дела, разве что, не было сведений о сексуальном насилии — Деннис Скиннер не был замечен в сексуальных девиациях со своими жертвами ни при их жизни, ни после смерти, — что, безусловно, ситуацию не сильно спасало, но всё равно приходилось Кирни какой-то отдушиной. Не знает даже, насколько это уместно с точки зрения этики и морали — находить плюсы в кровожадном убийце.       Вот, даже сейчас она мысленно соскочила с темы своей ненормальности в сторону оправдания Трэвиса и совершенных им преступлений.       Ну ненормальная же.       Да, он убивал и мучал людей, но делал это явно не в своём уме. Он делал это человеком, полностью лишённым норм поведения в обществе. Кирни просмотрела множество материалов, проштудировала сотни страниц стенограмм всевозможных интервью как с Деннисом, так и его родными. Ей предоставили заключения других экспертов, и во всех них указывалось чёрным по белому, что пациент долгое время был изолирован от общества. Буквально был «вещью в себе». Запертым в родительском доме, а дальше одному б-гу известно, как протекало его воспитание. Конечно Констанс утверждала, что они с мужем растили образцового члена общества. Каждодневно вбивали ему в голову эту американскую мечту, полную идеализированного дерьма, и ветхие, как все их принципы и сама вера, заветы.       Результат на лицо, на протяжении десятков лет выливался в бесконечные истерики и слёзы при виде членов своей семьи.       То, как смиренно он принимал объятья своей матери после стольких лет отторжения и непринятия, не способно надурить её. Лора видела сомнительные вещи. Страшные даже, после которых ей и самой в его выздоровление верилось с трудом.       Ещё недавно он ненавидел всех. Вообще всех. Был человеком недюжинной энергии, что не иссякала даже после многочисленных накачек успокоительным, когда мозги, казалось бы, давно уже должны были перейти из своего типично агрегатного состояния в иное: из твёрдого в раскалённую плазму, а после в жидкое бесформенное. Феноменальные скачки в нервной системе были ему нипочём. После отходняка ему всегда хватало сил кидаться на людей и причинять им неудобства.       Потому что люди его раздражали. Все как один казались врагами и недоброжелателями. Он искренне верил, что никто его не полюбит по-настоящему.       Потому что его не любили люди, что всю его жизнь приходились ему единственным окружением.       Потому что мать его не любила, и её образ болезненным провиденьем преследовал его всю жизнь. Вторил голосами женщин, какой он ужасный сын и человек в целом. Они могли этого и не говорить вовсе, как показывает практика, но он всё равно считал, что видит их насквозь. Слышит их мысли.       После всех этих аудио-выжимок голос его матери стал для неё мороком не меньше, чем для него самого.       Щелчок.       В номере резко потемнело.       Лора, кажется, впервые за вечность отвела глаза от монитора и осмотрелась. Собственно, кроме света экрана и промелькнувшей в окне вспышки молнии работающих источников света больше не наблюдалось.       — Отлично… — в недовольстве бурчит девушка.       Примерно час назад на улице поднялся сильный ветер и загрохотала гроза. Ничего страшного, думалось Кирни. Она ведь в помещении и на ночные прогулки её не тянуло. Но крыша над головой не спасала от перепадов напряжения, как выяснилось. Было не впервой, полчаса назад свет уже отключался, но то было на мгновение — моргнул, да и только. У Кирни не стационарный компьютер, потому вопрос был лишь в халявном Wi-Fi и заряде ноутбука.       Девушка ждёт одну минуту, вторую, заглядывает в телефон, с непривычки слепя себя, в раздражении отмечает хреновую связь, а на третьей становилось очевидно, что в этот раз электричество вышло покурить на подольше. Хрен с ним, ей слишком лень идти до администратора.       Позже сходит.       Откинувшись на спинку стула и пробурчав что-то нечленораздельное, Кирни проводит ладонями по лицу. Она отвлеклась от этого дерьмового отчёта впервые за пару часов, а должного облегчения нет. Думается, всё дело в проблесках белого света меж пальцев. Лора убирает руки и смотрит на это жидкокристаллическое исчадие ада, что сводит её с ума стабильно все двадцать четыре часа на дню, и закрывает ноутбук.       Номер погрузился в приятную полутьму (сегодня полнолуние?), и теперь-то Кирни чувствует, как её немного отпускает. Девушка ещё раз провела ладонями по лицу и вздохнула полной грудью. Дедлайны горят. Ей нужно было написать заключение по практике ещё пару дней назад. Да, ей вежливо предоставили отсрочку в ещё одну неделю, желая успехов и вообще всего хорошего, но от этого работы — абсолютно муторной и до одури скучной — стабильно набиралось на воз и маленькую тележку. В голову вообще ничего не лезет.       Вообще.       Почему она не может абстрагироваться? Ей нужен сухой, эмоционально неокрашенный анализ персонажа и соответствующей литературы на тему его болячек, а не какие-то пространные размышления и сопереживания. Что с ним было не так?       Что с ней не так?       Что, Кирни, кинки на психопатов? Маньяков? Или просто на взрослых мужиков? Что с тобой не так?       Её передёргивает от подобных умозаключений. Не было никакого разумного объяснения такому поведению. У них был всего один день для знакомства и то с крайне ограниченным хронометражем. За то короткое время, что они провели вместе, её собеседник едва ли в чём-то отличился. Если бы у неё были пристрастия к маньякам, чего ранее не наблюдалось, то логичнее было предположить, что он заинтересовал бы её в своём некогда привычном амплуа полоумного безумца, чего сейчас не наблюдалось. Психопатия тоже здесь весьма сомнительна. Да, он не рыдал каждый раз, когда вспоминал своих жертв, но его умеренная, местами даже бурная реакция на собственные преступления всё же отвечала критериям здорового эмоционального фона, учитывая, что он мужчина под шестьдесят лет, а не пубертатный подросток.       Тогда что… взрослые мужчины?       Фу, к горлу вот-вот подкатит тошнота. Это было омерзительно — думать о таком. Нет, она недавно рассталась со своим хорошеньким парнем не потому, что он был ей ровесником. Это обвинение настолько не про неё и мимо неё, что Кирни готова пойти на сделку с самим Дьяволом и признаться: молодой Трэвис ей привлекателен.       Внешне, естественно. Ну ведь объективно: он мог выглядеть мило. Собственно, за счёт своего образа стеснительного и неуверенного юноши (мужчины на стыке тридцатилетия могут называться юношами?) он втирался в доверие к людям. Настолько успешно, что, даже если те замечали за ним странности, то предпочитали их игнорировать. Чёрт возьми, Лора любила милых парней, он бы и её смог надурить, если бы судьба пересмотрела свои планы и свела их тридцать лет назад — ну вот была у неё такая слабость, виновата.       Но с годами, проведёнными в стенах психиатрических лечебниц, от былого очарования мало что осталось. Перед ней сидел человек, у которого буквально на лице написано, что он повидал некоторое дерьмо. Да, в целом, можно было бы отдать ему должное, ибо для мужчины, которому без малого уже шестой десяток лет вот-вот пойдёт, он выглядел неплохо, но это не то. Это, чёрт возьми, другое. С годами в Деннисе Скиннере укрепились те его черты, которые в прошлом лишь между слов выдавали в нём всю его нездоровую подноготную, а сейчас…       У него типаж, чёрт, человека странного и перверсивного, и с возрастом это никуда не делось.       Неужто именно это ей… нравится?       Боже, она действительно больная.       Внезапный стук в дверь вкупе с не менее резким откровением чуть было не повалили Кирни со стула. Гостей она не ждала.       И это было странно.       Идей было немного. Главным подозреваемым был администратор мотеля. Быть может, ей хотели сообщить информацию насчёт ремонтных работ и сроков восстановления электричества в сети. Да, оттого, что она поставит этому месту одну звезду и напишет гневный отзыв, вряд ли что-то поменяется — судя по отсутствующему шуму соседей и жизни как таковой, и без неё посетителей полный голяк, — но надо ведь совесть иметь в конце-то концов.       Тем не менее Лора не спешила отворять дверь в свою скромную обитель и к внеплановому визиту подходила тактически во всех смыслах. Девушка взглянула в глазок.       …       Это Хэнк?       Чёрт, ей бы просто-напросто спросить напрямую, кто это, но в горле резко пересохло. Лора немного отодвинулась от двери, обдумывая происходящее. Во-первых, да, в коридоре тоже не было света, но она смогла разглядеть характерные элементы полицейской формы. Он стоял близко, оттого бейдж был в прямой видимости.       Во-вторых… снова да, пролистывая одной рукой на экране телефона уведомления, Лора закономерно находит несколько входящих сообщений от шерифа. Она ведь даже не соизволила прочитать их, а человек, между прочим, интересовался, всё ли у неё хорошо. Видимо, её сегодняшнее отсутствие в дайнере стало для него звоночком. Хэнк, думается, мнил её ответственной девушкой, а она…       Ну, она как всегда, да.       Хорошо. Окей. Ладно, они поговорят об этом. Они поговорят обо всём. Да, ей всё ещё не нравится то сравнение людей с собаками и методы их экстремального лечения, но они могут обсудить это ещё раз.       Нет, она не будет пытаться подмазаться к шерифу, чтобы тем самым выйти на Хэкетта и поговорить уже с ним. Да, ей нужна ещё одна встреча, чтобы понять, чего ей так на месте не сидится, но это не конечная её цель общения с Хэнком. Да, чёрт возьми, она сопереживает бывшему маньяку и убийце, потому что у него могло бы быть обыкновенное детство и просто жизнь, лишённая излишней жестокости и злобы, если бы его семья не была такими обмудками.       Она никогда не оправдает его поступков прошлого, справедливости ради, но она может помочь ему быть лучше сейчас, в настоящем.       — Прости, что не отвечала, Хэнк. — ещё толком не открыв дверь, но шумно возясь с замками, Лора решила действовать на опережение и заговорила первой. — Дела…       …       …       — Привет.       …       …       Это не правда.       Это не может быть правдой       Он не может стоять перед ней во всю дверную раму будучи в полицейской форме, из которой можно было бы выжать несколько галлонов крови.       Он не может смотреть на неё… так.       Лора не может продохнуть, от ужаса у неё перехватило связки. Её тело сотрясает крупная дрожь, и координация движений ни к чёрту. Стоило только попятиться назад, ни на секунду не отрывая взгляда от фигуры напротив, как она тут же валится на пол. Следующим действием было отползать, но Лора не может — она просто не может сдвинуть себя с места.       Ещё немного и у неё откажет сердце.       Он улыбается ей улыбкой прошлых лет, бурных на кровавые события, и облизывает искусанные губы. Окровавленные пальцы скользят по кромкам дверной рамы, и он полноценно переступает порог, оставляя в коридоре липкий кровавый след подошвы. Один из многих.       Он продолжал двигаться осторожно и резких движений не делал. Знал, что может спугнуть её в любой момент независимо от того, насколько был силён яд оцепенения, что ныне струился по венам, лишая конечности чувств, и всякую моторику сводя в ничто. На пике своих сил Кирни всё же могла бы сделать последний рывок.       Бессмысленный и беспощадный в своей никчёмности, но всё же.       Лора думает о том, что кричать бесполезно. Она не уверена, что ещё кто-то кроме них ошивается в этой дыре. Что она единственная такая дура.       Дура.       Она смотрит на него. На то, как он смотрит на неё сверху вниз, и читает в его глазах всё. Абсолютно всё. Его радость и его восторг от того, как легко она попалась на его наживку, брошенную на полном энтузиазме. Он ни на что не рассчитывал.       А получил всё.       Это её страшный сон и никак иначе.       Этого просто не может быть.       Кирни решается на рывок. В голову ей очень вовремя приходит мысль, что окно номера, на высоте трёх этажей от уровня земли, выходит на пожарную лестницу, и это буквально единственный её шанс попытаться избежать борьбы, в которой выйти победителем означало совершить чудо.       У них весомая разница в весе и габаритах.       Но он грубо хватает её за волосы, и в сдавленном крике Лора оказывается прижата к стене. Над ухом хрустит стекло — удар головой пришёлся на то самое зеркало напротив двери. Её рот тут же сдавливает большой мужской ладонью, и все её потуги к крикам о помощи сводятся в мычание и жалобный скулёж. Лора цепляется за его руки, царапается, пытается оторвать их от себя, но всё тщетно. Он дожидается, пока её руки в очередной попытке увеличить дистанцию между ними не оказываются в районе груди, и прижимается к ней, сильнее вжимая в стену. Давление его веса на ней препятствует дальнейшему сопротивлению — Лора едва может пошевелить конечностями. Руки неприятно и даже болезненно зажаты между их телами, равно как и ноги, и хотя она всячески брыкается, пытаясь доставить ему неудобств, в ушах всё ещё звенело от удара об зеркало.       У неё кружится голова.       Его окровавленное лицо совсем близко, и Лора отводит голову в сторону, не желая, чтобы он был настолько близко. Он шепчет ей, что не нужно его стесняться.       Что ему не нравится, когда она не смотрит на него.       Его правая рука копошится где-то в районе её затылка, и мгновение спустя перед глазами у неё маячит увесистый, клином заострённый кусок стекла. Он сжимает его так сильно, с таким энтузиазмом, что, наверное, ещё немного и мог бы разрезать собственную кисть пополам. Вместо этого в чужую кровь, коей он пропитан сверху до низу, подмешивается собственная, стекает по стыку между плотью и стеклом.       Лоре хочется кричать.       Ей хочется молить о пощаде.       Но получается только плакать.       Пока осколок стекла, подобный импровизированному лезвию, кружит в опасной близости к её лицу, он находит плюсы и в таком положении. Пальцам всё той же руки отводит несколько выбившихся светлых прядей в сторону, оставляя кровавые полосы на побледневшей коже, и теперь Лора явственно ощущает, как влажные, потрескавшиеся губы касаются её ушной раковины — настолько он близко. Настолько, что поверх барабанного боя крови в ушах она в мельчайших подробностях между слов, что вливались ей в уши искуплённым шёпотом, слышала, как он дышит, как сглатывает слюну, как просто водит языком во рту, часто облизывая губы — и это то, что более всего выбивает из неё дух и стремление к жизни как таковое.       Он ни разу за всё время не отстранился от неё.       И он рассказывает многое.       Как он провёл эту неделю в окружении людей, которых по сей день терпеть не может, но терпеть которых вынужден, ведь с годами в неволе приходит осознание.       Что всё в этом мире меняется.       И хотя люди до сих пор души не чают в сумасшедших, со временем дорожки к их сердцам затаптываются и порастают мхом.       Искать их любви приходится иначе.       Рука на её лице двигается, пальцы грубо переминают щёки и сдавливают их в грубом хвате. Лоре элементарно не хватает сил к сопротивлению, и потому её лицо без особого труда поворачивают обратно.       Сквозь пелену слёз и отчаяния она смотрит на него снизу-вверх. В его тёмные, нелюдимые глаза. Он смотрит с нездоровым спокойствием, почти что безразличием даже. Тогда, на пороге её номера, в его взгляде плясали черти, коих Кирни могла застать лишь в хронике прошлых лет, лично никогда не сталкиваясь с подобным, и потому земля под её ногами тогда стремительно обвалилась, ввергая на один из кругов ада. Переступив этот порог, прижав её к стене и навалившись всем телом, он смотрит на неё, как в те несчастные час-полтора, что они провели за личной беседой. Его взгляд, выражение лица в целом — всё это отсылало её к той их встрече, когда он казался ей абсолютно поломанным человеком, уставшим от своей жизни и её испытаний.       Кровь на его лице портила общее впечатление.       То, как внимательно он исследует черты её перепуганного лица, выворачивало её внутренности наизнанку.       Лора не могла быть уверена в том, кто именно из них двоих сейчас находился с ней в одной комнате.       Трэвис Хэкетт или Деннис Скиннер.       Её вновь подбивает к активному сопротивлению, ведь в их интимный, без преувеличения, момент вклинивается облюбованный им осколок. Пока он силой продолжает удерживать хрупкое женское тело на месте и водить заострённым краем в опасной близости к её лицу, словно демонстрируя каждую из граней, история обретает новые подробности.       Трэвис жалуется ей, что планировал выйти на свободу намного раньше. Тогда, двадцать восемь лет назад, когда Денниса Скиннера схватили, в своём плане он упустил одно небольшое обстоятельство, которое де-факто разрушило всё.       Его семья нашла его.       Это были единственные люди на всём чёртовом свете, в присутствии которых притворяться нормальным было выше его сил. Он считает её, Лору, достаточно смышлёной и проницательной девушкой, чтобы распознать краеугольный камень всех этих страданий длиною в целую жизнь. И он очень хотел рассказать ей всё, как есть. Без прикрас и преувеличений. Ему действительно тяжко приходилось в детстве. Первый ребёнок, что стал инструментом в руках матери на пути к её мечте связать себя узами брака с определённым человеком, в итоге и после достижения цели остался этаким полигоном, на основе которого, путём проб и ошибок, она выводила формулу идеального воспитания последующих чад.       Возможно, на Бобби стало очевидно, что с их генетикой что-то не так. Что в ней есть несколько гнилых звеньев, и те отразились на двух сыновьях из трёх, но Трэвис не был учёным, он не был врачом и всех людей резал без медицинского образования.       На чистом энтузиазме.       Раньше он вбивал себе в голову материнскую мантру, что это с ним что-то не так. На всех уровнях, включая генетику. Он бракованный, ведь с Крисом у неё сразу завязались прекрасные взаимоотношения матери и сына. Не пришлось пропускать его через мясорубку, ведь он хороший сын.       С годами же глубинных познаний в биологии не прибавилось, не считая определённого её раздела, зато пришло переосмысление десятков лет, проведённых под муштрой и гимном ненависти за свои малейшие неудачи.       Не знает он, что там с этой пресловутой биологией в его голове.       Зато он знает, что когда мать эмпирически выводит грань в степени удара между синяком и шрамом, желая от раза в раз бить со всей силы, но так, чтобы на гостях её сын не раскрывал одним лишь своим присутствием всей «внутренней кухни» в их семье, это меняет человека.       Вынуждает его грезить о том, как за каждое произнесённое ею бранное слово, за каждый нанесённый удар и просто грозный взмах рукой он будет срезать с неё кусочек кожи.       Даже если по миллиметру — всё равно кожи у неё не хватило бы.       Когда его перевезли в Норт-Килл всё стало совсем плохо. Это казалось концом всему. Он просто не мог притворяться даже при всём желании. Да и не хотел на свободу при условии, что вернётся к своей семье. Трэвис надеялся нарваться на полное отторжение, либо на электрический стул, если иного выхода не останется. Но за два года ему ясно дали понять, что стул его будет вечно обесточен, а семья… ну.       Семья — это самое главное в жизни, верно?       Мать не прекращала своих попыток подмазаться к нему, а белые мягкие стены в её постоянном присутствии давили на мозг даже сильнее, чем за все те двадцать лет в куда более отвратительных условиях без намёка на комфорт. Ей всё же удалось сделать невозможное — заставить смириться старшего сына с мыслью о дальнейшем существовании в кругу своей семьи. Впервые за десятки лет ему подумалось, что мать жаждет его возвращения не для того, чтобы продолжать отрываться на нём — сколько ей там уже лет? А ему-то? Ей не надоело? Так ли трудно было найти ему замену в лице того же Бобби? Или ещё кого? В общем, это были здравые вопросы, и ответы просились как минимум не самые обнадёживающие. У него появилась надежда на то, что мать просто хочет его возвращения в семью, чтобы та снова стала полной. Если всё это во славу господу богу и прочей херне — так тому и быть. Лишь бы его не трогала.       В противном случае он порежет Криса и его детей на куски, а потом скормит ей же.       А пока, чтобы выбраться, ему надо было научиться нравиться людям иначе.       Он подобрал момент. Дождался, пока она что-то там придумает, какую-нибудь новую систему пыток с целью вывести его своеволие и чистую ненависть под ноль, оставив лишь послушную, смиренно склонившую голову в своём безволии собаку, которую смогла бы называть сыном. И он терпеливо добивался своего.       Научился вести себя так, как люди того хотели. Научился быть спокойным и рассудительным, приятным собеседником и прекрасным актёром.       Нравился им четыре года подряд.       Всё грозилось обернуться сокрушительным провалом, когда они привели к нему Лору аккурат в день освобождения. Он виделся с разными женщинами на протяжении всего своего заключения, и ни одна из них (окромя матери, конечно же) так сильно не бередила его душевное спокойствие, как мисс Кирни.       Сейчас Трэвис в полной мере отдаёт себе отчёты. Сидя тогда напротив, он был прав насчёт неё. Что её мягкая плоть щёк и шелковистая кожа именно такие… чёрт, потрогай он её тогда, и на свободе оказался бы в возрасте за шестьдесят, если не позже.       Он ничего не мог поделать с собой — она очень ему нравилась.       Невыносимой пыткой было смотреть ей в глаза на расстоянии в один стол и не сорваться с места, чтобы наброситься и рассмотреть их поближе, да, именно как сейчас, в настолько близком контакте, что он мог бы пальцами разомкнуть ей веки и натурально облизнуть их. Прочувствовать форму далеко не только пальцами — грубыми и несуразными, — но и на кончике языка.       Будто в подтверждение его словами осколок близится к её левому глазу, и Лора дёргается, мычит, шумно дышит и всё ещё пытается вырваться, но от раза в раз очередной выпад только приближал её к встрече с остриём. Трэвис тоже дышит шумно, обрывисто, приоткрыв в возбуждении губы. Он вот-вот собирался вонзить ей в глаз кусок стекла, и от предвкушения этого сердце его билось в дичайшем ритме, через контакт их тел отдаваясь вибрацией в ней самой.       Если бы только их биение вошло в противофазу, и её сердце отказало прямо здесь и сейчас, не дожидаясь совершения им задуманного.       Чувства могли ей врать, но Лора была уверена, что уже ощущает эту шероховатую поверхность на своём глазном яблоке. Она была готова взвыть от боли, какой не чувствовала за всю свою короткую (?) жизнь, но обещанного не происходит.       В последний момент, где-то на расстоянии в сантиметр, быть может, её мучитель отводит руку в сторону, весомо увеличив расстояние между её глазом и осколком. На какое-то время Лора выдыхает. С сердца у неё падает огромный камень.       Он увеличил расстояние в отношении глаза, но не избавил её от осколка в целом.       Трэвис продолжил рассказывать ей всякий болезненный бред, коим именовалась его жизнь. Он будто видел в ней собеседника, с которым очень приятно вести повседневные разговоры о погоде и регби, и Лора не была бы против, будь это диалог, а не монолог. Для того, чтобы эта беседа стала двусторонне-обоюдной, ей мешает одна его рука, сжимающая щёки, и вторая, основательно обхватившая импровизированное орудие для убийств, коим он в процессе повествования всячески крутил, вырисовывая в воздухе различные геометрические фигуры.       Из головы успешно вылетел тот факт, что Трэвис был облачён в форму, которую, даже если он каким-то чудом успел найти за несколько дней работу, не мог носить по причине профнепригодности.       Ведь это полицейская форма.       Он напоминает об этом сам. Жалуется ей, что всю неделю натыкался на какого-то дерьмового копа, который постоянно приходил домой к его семье и устраивал ему допросы. С максимально «сложным» лицом интересовался вещами вплоть до того, как он в туалет срать ходит, и по глазам было видно, что за спиной со своими дружками клеймит его псиной, которых стреляют.       От услышанного у Лоры кружится голова.       Это форма шерифа.       Трэвис признаётся, что врал ей — будто ей это не очевидно сталось с того самого момента, как он окровавленным ступил на порог её номера, — и в отличие от других людей, коим приходилось врать, чтобы выйти из психушки, ему искренне жаль, что их знакомство началось со лжи. Даже если она во благо была. Он солгал, что не помнит тех чувств, с которыми рука сама тянулась к острым предметам, окажись они в прямой видимости. С каким придыханием он вырезал на коже своих жертв причудливые формы, а потом спускал её, обнажая сочащееся кровью мясо, а после долго думал, как же ему поступить с материалом в этот раз: просто порезать его на полоски и закопать в разных местах или же пустить на очередной костюм. Трэвис сравнил все эти чувства со множеством явлений как в природе, насколько ему хватило больного воображения, так и в человеке. Сознание зацепилось за сравнение с турбулентностью в самолёте. У человека сердце пропускает удар и на штатном повороте по заданному курсу, а что говорить про внештатную тряску на высоте тысяч километров?       Так и здесь.       Оно никуда не делось. Всё осталось с ним, пригретое у самого сердца. Трэвис планировал встретиться с Лорой на свободе с того самого момента, как она ступила в ту самую комнату, но в течение недели в планах образовались подпункты. Перед ней он навестил шерифа. Тот был не очень рад встречи с ним, но Хэкетт не спрашивал. Они прекрасно провели время в пустующем полицейском участке. Спрашивается, и зачем он его посещал? Разве мама не учила его не ходить по тёмным местам на ночь глядя? Никто ведь даже криков в такой глуши не услышит, а голосил он знатно и очень долго — это был тот случай, когда Денниса Скиннера очень сильно что-то задело. Прямо-таки за живое. В итоге всё закончилось очень предсказуемо — кровавой баней и спущенной кожей.       Которую он, однако, не надел. Почему же?       Сменился имидж?       Просто Трэвис не дурак. Он намученный опытом человек, отсидевший за своё безрассудство двадцать восемь лет в неволе, и в этот раз собирался побыть на свободе подольше. Если труп найдут без кожи, то нужные люди сразу укажут пальцем на него. Хэкетт не собирался думать об этом больше нужного, потому труп должен был исчезнуть. Была идея под покровом ночи как-нибудь утопить этого бедняка в озерце их семейного детского лагеря, но это едва ли практично было, всплывёт же. Это так, посмеяться и снова сесть на полвека.       Тогда что?       Давеча от Криса до него дошла весть, что на днях в Норт-Килл должен был приехать некий цирк уродов со своим представлением (будто ему мало уродов дома), и что дети очень хотят на него сходить.       Трэвис это запомнил.       Он не горел желанием ходить на представление, но ради интереса проверил место их дислокации, чтобы ненароком не нарваться на ненужных свидетелей. Цирк действительно приехал. Все представления отгремели, труппа ночевала в лесу в своём небольшом лагере. Вокруг ни души, только какой-то одичавший мальчик в клетке.       И баллоны с газом.       Мгновение, вспышка озарения, и вот он воспылал идеей, как решить сие дилемму. Под шум грозы и проблески молний он потащил тело к цирку. Норт-Килл был удивительным местом. Летом здесь в определённые дни месяца не редкостью бывали «сухие грозы». Чем ближе к земле, тем меньше влажность, суше воздух, и потому дождь иссыхал в верхних слоях атмосферы.       Зато искрило только в путь и ветер гнал что надо.       Это ли не идеальный повод задать немного жару?       Судьба ему благоволила, сено удалось поджечь без лишнего внимания. А когда труппа это заметила, ветер уже достаточно раздул пламя, чтобы образовавшаяся паника посеяла дезорганизацию в ликвидации пожара. Они ещё такие, через одного с «приколом», как бы выразились его племянники. Вместо того, чтобы помогать тушить какой-то одинокой женщине пламя, столпились вокруг трупа шерифа, коего он бросил совсем неподалёку, и тупо пялились на него. Все они были обречены, когда и эта старушка в старомодном платье в конце концов бросила тушить огонь и поспешила к клетке с тем мальчиком.       А потом БУМ!       Пламя добралось до баллонов, и все присутствующие эффектно разлетелись на кусочки. Чья-то рука приземлилась рядом с ним, буквально в одном шаге. Было бы забавно, если бы она стукнулась ему об голову. С лёгкой улыбкой на лице он осматривал тела людей, ныне чёрных и скукоженных до сходства с угольками. Это напомнило Трэвису о том, как за неимением игрушек в детстве он рылся в угле после какого-нибудь осеннего кострища и искал кусочки причудливой формы, давая волю своему воображению.       Минутка радости стоила оплеух за вымазанные сажей ладони.       До заветной цели он стал свидетелем особенно милой его сердцу картины. Две соединённые в посмертном объятье фигуры: большая и поменьше.       Вероятно, мать и сын.       Быть может, его за это проклянут, но ему всё равно.       Проклинать больше было просто некуда.       Это определённого того стоило. Его горе-шериф недалеко ушёл от состояния членов труппы. Обгоревший до хрустящей корочки, МОЖЕТ БЫТЬ, даже пережаренный. Перестарался немного. Никто в жизни теперь не докажет, что он был без кожи — Трэвис не уверен, что по имеющимся останкам его теперь вообще можно было бы идентифицировать, как шерифа Норт-Килла.       Именно поэтому он оставил ему значок.       Так, на память.       Его путеводная звезда.       Но вот форму… форму он оставил себе. В качестве некоей альтернативы его коже, ведь, как и кожу, никто её искать не будет.       — К тому же, эта форма очень мне идёт, правда, Лора?       Боже, он убил Хэнка.       Он убил Хэнка, предварительно сняв с него кожу, а потом целенаправленно спалил дотла цирк уродов, чтобы замести свои следы.       Этой ночью погибло слишком много невинных людей.       Кажется, она ничего не могла поделать, чтобы предотвратить это. Объективно. Но Лора не могла избавиться от ощущения, будто все они мертвы по её вине. Будто своей глупостью и доверчивостью она дала Трэвису карт-бланш на убийство всех этих людей.       — В процессе нашего с шерифом «общения» я поинтересовался у него, что мисс Кирни думает обо мне?       Лора судорожно сглотнула. Лезвие постепенно спускалось по изгибу её шеи вниз, легонько касаясь остриём кожи. Он мог пырнуть её в любой момент, учитывая, насколько болезненная тема всплыла для Скиннера.       Её спасёт только чудо, потому что независимо от мнения Хэнка, данного посмертно, он поступит так, как посчитает нужным.       — И его ответ поставил меня в замешательство. — осколок стекла скрылся в прорези белой блузки и остановился у самого сердца. — Мисс Кирни, я вам нравлюсь?       С его вопросом сердце ожидаемо пропустило удар. За ним ещё один. И так ещё пару раз. В глазах на мгновение потемнело.       И продолжало темнеть, ведь ради этого ответа он даже разжал ей щёки. Лора тут же судорожно вздохнула, принимая новое положение в пространстве. Трэвис так долго продолжал держать её за лицо, что в отсутствие руки голова едва ли держалась на своём привычном месте, грозясь отвалиться вовсе.       А потом была тишина.       Конечно первой её мыслью было закричать. Позвать на помощь администратора, если он вообще жив. Но тогда исход её был очевиден — это даже не обсуждается. С клинком у сердца играть не по правилам маньяка — себе дороже.       — Да.       Кирни ведь даже не врала, тогда она действительно защищала его перед Хэнком, и мысленно, прости господи, предавалась романтизации.       Но теперь Хэнк мёртв, и умер он с осознанием, что был прав.       Трэвис никак визуально не отреагировал. Она дала ему свой ответ, но на реакцию он был скуп. Смотрел на неё молча, будто пытался выявить обман. Их положение всё ещё было для неё удручающим: руки безвольны между их телами, и Лора не уверена, что вообще их чувствует на данный момент; он возвышается над ней, чуть сгорбившись, и его тень накрывала её с ног до головы. Наверное, она могла бы дёрнуться в очередной попытке побега, что сейчас, что тогда, минутами ранее, но страх исправно держит её на месте.       Не сейчас геройствовать, когда её сердце в паре сантиметров от колото-резаной раны.       Трэвис хватает её за горло — всё происходит слишком быстро, при всём желании не среагировала бы. Лоре едва хватает сил продохнуть. Кислорода критически не хватает. Ещё немного подуши её так, и потеряла бы сознание.       Но после такого выпада его хватка ослабевает. Кирни, от шока и ужаса потерявшаяся на драгоценное мгновение в пространстве, обнаруживает его ещё ближе. Блять, совсем близко. Он дышит ей прямо в губы, в каких-то жалких блятских сантиметрах от них. От него несёт кровавым смрадом, древесным дымом и жжённой плотью. Где-то за этим всем был едва ли уловимый запах его самого. Бесконечно далеко.       Или это он и был?       Хэкетт поменял положение руки, провёл пальцами по линии её нижней челюсти, останавливаясь на щеке. Кровь на его руках подсохла, покрылась корочкой. Оттого его прикосновения были особенно шершавыми, и это тактильное чувство было единственным, что возвращало её в реальность.       В суровую реальность, где они смотрят друг на друга, и его взгляд ожидаемо опускается ниже. Он проводит большим пальцем по губам, медленно очерчивая сначала обе, а потом каждую в отдельности, уделяя особое внимание ранке, оставленной ею же в нервном мандраже в процессе составления отчёта.       Сейчас отчёт, конечно, последняя её забота.       Лора знала, чем это закончится — конечно она знала. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, к чему всё идёт. Момент соприкосновения их губ посылает в её тело электрический разряд. Сердце ёкнуло и забилось чаще. Оттого, что он сделал это мягко, как-то по-джентельменски даже, просто прижавшись и горячо выдохнув, её меньше не воротит. Лора была близка дать рвотному позыву верх, но её желудок был пуст с самого обеда. Вылезать просто нечему.       Ей придётся это сделать. Ответить ему. В противном случае ему может снести крышак — ему его рвёт уже сейчас, я прямом эфире, но так она просто укрепляет все свои шансы остаться в эту ночь нашпигованной стеклом в грудь. Кровь на его губах уже отдаёт неприятным привкусом во рту, а она ещё ничего не сделала даже.       Дальше только хуже.       Лора отвечает ему. Неуверенно, максимально осторожно, просто чуть поменяв угол их соприкосновения. Он дрожит, и эта дрожь не похожа на мандраж полоумного психбольного.       Скорее, на реакцию перепуганного мальчишки, урвавшего свой первый поцелуй.       На какое-то мгновение в её голове мелькает мысль, ставшая с недавнего времени не очень популярной, что у всего этого есть определённые виновники. Люди, что доводят других людей до отчаяния. Ломают их с самого детства, отчего на выходе, спустя десятилетия, они начинают ломать жизнь уже другим людям — этот порочный круг может замыкаться ещё очень долго.       И никакие прописные истины, навроде этой, не уберегут её от человека напротив.       Трэвис целует её мягко, осторожно, с опаской даже, словно боялся навредить. Словно ничего этого не было. Будто он не хватался за её волосы, не пытался выколоть глаза и сейчас не угрожал вырезать ей сердце.       Будто всё у них было сказочно прекрасно.       Давление на её губах усиливается. Сначала на них отметились его зубы, и Лора, дрожа подобно осиновому листу, каждое мгновение этой пытки ожидала, что Трэвис откусит ей одну из них. Нижнюю, в основном, особо воспылав к ней интересом. Но он ограничился лишь лёгкими укусами, словно прощупывал их форму, а после давление приобрело более точечный характер. Подключился язык. Лора запомнила эту шероховатость ещё тогда, когда он шептал ей на ухо всяческие откровения, и теперь — более остро, в больших подробностях — на своих губах. И он давит на них аккурат в центр.       Хочет внутрь.       Может ли она сказать «нет»? Ей хочется, чёрт возьми, попробовать заболтать его. Попытаться воззвать к совести. Но даже если бы она рискнула открыть рот в какой-нибудь мольбе — результат очевиден. Едва ли она успеет что-то сказать.       Может… это её спасёт? Если она будет отвечать на его ласки, он не захочет её убивать? Влюбится, как умалишённый мальчишка, и потеряет бдительность? Просто отпустит? Поверит в эту маленькую ложь о взаимности чувств?       Выбора практически нет, а этот вариант казался самым безболезненным для неё физически. Лора отвечает ему взаимностью, приоткрывает губы, впуская его язык себе в рот, и… просто старается не думать об этом. Просто не думать о том, как Деннис Скиннер или же Трэвис Хэкетт — неважно, блять — вылизывает её ротовую полость, поочерёдно проходится по её зубам, выделяя каждый из них, чуть задевает щёки и, боже, касается её языка и как бы «прощупывает» его.       В его слюну подмешивается чужая кровь, вместе они замешиваются уже с её и оседают у неё во рту — блять, её точно вырвет. Не едой, так собственной гортанью. Сил никаких не было. Ей приходится сглатывать скопившуюся влагу, иначе попросту начнёт захлёбываться. Вместе с тем малейшее движение с её стороны провоцирует его. Располагает к углублению сего действа.       Открывая рот шире и ответно касаясь его языка собственным, с горечью Лора думает, что обязательно справится с этим болезненным опытом. Обязательно переживёт эту ночь.       Ведь она Лора Кирни.       Поцелуй давно перешёл в полноценный. Трэвис всё напирал, не хотел разрывать их контакт ни на секунду, оттого в лёгких стремительно кончался кислород. Давление подскочило, глаза прикрылись, голова устремилась в головокружительный пляс. Ей едва ли удавалось нормально продохнуть.       Оно казалось и к лучшему.       Потерять сознание в момент триумфа насилия и разврата — так ли это страшно? Ещё немного, и Лора начнёт отвечать ему только лишь по рефлексу, по памяти двигая губами и языком, пребывая в блаженном беспамятстве.       На большее сил просто не было.       Прошла вечность, прежде чем он отстранился. Сквозь затяжную тишину комната наполнилась шумными вздохами, слитыми в унисон. Горячее дыхание (её? его? их) на её припухших губах вкупе с холодной слюной отдавали дичайшим контрастом. Оттого, что в голове ни единой связной мысли после таких эмоциональных горок, Лора не сопротивляется, когда его рука отводит её голову чуть в сторону. Кирни также не сопротивляется, когда его влажные губы оставляют лёгкие поцелуи на её щеках, линии подбородка и иных местах.       — Лора… — шепчет он.       И Лора никак не реагирует.       — Лора… — вторит Трэвис, и от сердца у Лоры что-то с грохотом отлегло, когда она явственно слышит звон стекла.       Он выбросил этот злосчастный осколок.       Его рука всё ещё у неё под блузой, ныне ласково растирает грудину в месте чуть ниже шеи. Кусок стекла больше не принимает участия в его неуклюжих, отбитых напрочь заигрываниях, но от этого Кирни легче не становится.       Тревога в ней только нарастает.       Его губы находят своё излюбленное место аккурат у её уха, с нежностью и лаской целуют его, пока пальцы правой руки обводят кружево её бюстгальтера.       — Лора… Лора, Лора…       Её имя из его уст звучит с неким придыханием, с благоговением даже, из раза в раз обдавая её ухо обжигающим теплом. Большой палец его левой руки медленно очерчивает её верхнюю губу.       Лора дрожит. Лора плачет. Лора трясётся от ужаса.       От ощущения его эрекции на внутренней стороне бедра и осознания, что всё самое худшее только впереди.       — Ты ведь будешь для меня хорошей девочкой?