да воскреси то,

по выпуклым руслам вен чертятся водяные дорожки. одежда промокает стремительно, но поверхность кожи настолько пышет жаром, что надолго чонгук намокнуть не может. у архимага, честное слово, самые странные задания на контроль — держать себя сухим во время ливня, но не переборщить, спалив одежду. — каким был чонхен? юнги с полчаса — с момента, как начался ливень, — левитирует в воздухе. словно на невидимом стуле сидит, ей богу. он весь — до нитки. больно смотреть. на все предложения сушить его так же, как и себя, он отвечает без раздумий «нет». и сам себя от приемной стихии не защищает. — самым лучшим, — тихо отвечает юнги, подставляя лицо дождю. белизна волос слепит даже тогда, когда они сосульками свисают вниз. одежда вновь начинает намокать — сердце гулко бьется в груди, расходясь сильной вибрацией от центра к конечностям. боже правый, ну почему так больно. почему? почему каждый раз, когда чонгук натыкается на стену, о наличии которой и так знает, ему больно, как в первый раз? или даже сильнее: как набить синяк на месте, где уже имеется ряд других. — юнги, — говорит мне чонгук, возясь с отросшими волосами — доросли почти до плеч, — вы с чонхеном меня не бросите? щемящая нежность наполняет меня, когда я слегка поворачиваю голову, пытаясь хотя бы боковым зрением словить чонгука. стоит весь грустный, но строго шикает, когда ему становится неудобно плести мне косу. опять отворачиваюсь, повинуясь командам. — так что, поженитесь и бросите? чонгук слишком мал, чтобы осознавать всю ту привязанность, которую испытывает к нему чонхен. а следом — я. как можно хотеть отвернуться от того, кого нянчил полжизни, чуть ли не кровным братом считая? поэтому я поворачиваюсь, несмотря на недовольство зареванного мальчишки, что втихую стоял и глотал сопли, и становлюсь на колени — чтобы глаза на одном уровне, — обнимая и поглаживая по узкой спине. чонгуку девять, мне — семнадцать. никто из нас с чонхеном не скажет чонгуку прямо, что после женитьбы мы будем видеться гораздо реже, потому что не знаем, как объяснить, что встречи будут редкие не потому, что мы его больше не любим, а потому что это нормально — жить своей жизнью и становиться отдельной ячейкой общества. чонгуку девять, нам — по семнадцать. он еще не понимает и не видит наших напряженных гляделок и попыток мягко сепарировать мальчика с помощью других друзей, разных увлечений и учебы. чонгук еще не понимает, но чувствует — и это пугает больше всего. большие темные глаза все чаще на мокром месте. — не бросим, чонгук. не переживай, — говорю я, мягко улыбаясь. говорю неправду, но не лгу. если бы я только знал, что случится месяцем позже, я бы- вода заливает даже уши чонгука, который вмиг обессилел. губы архимага двигаются — тот явно что-то говорит, но чон не слышит. жарко. юнги повторяет еще раз, когда неотрывно смотрит на чонгука, лицо его перекошено странной эмоцией, похожей на отчаяние. словно он достучаться не может до парня. перестает левитировать и вновь стремительно подлетает к чонгуку. в отличие от юнги, архимаг резкий, угловатый и слишком бледный. слишком чистый — в противовес прошлому. хватает за руку и говорит. повторяет. повторяет-повторяет-повторяет. уши закладывает, а до чонгука только сейчас доходит, что его заливает водой не от ливня — юнги его тушит. пар расходится во все стороны, облизывая белесым единственное яркое пятно на лице архимага — искусанные в кровь губы. чонгук горел. чонгук горит. — …слышишь? чонгук, ты меня слышишь?! оставь ты, блядь, прошлое в прошлом! — хватает за ворот, растрясывая из стороны в сторону. испаряющаяся вода громко шипит. архимаг впервые позволяет себе трактирный диалект. — как же ты меня заебал со своими, — пауза, а затем тонна яда: — чуйствами, сил нет! ну сколько можно-то, а? они поменялись местами: теперь мин на грани истерики. чонгук снова заводится. но юнги перебивает его раньше, чем он рот успевает раскрыть: — почему ты перекладываешь ответственность за то, что выдумываешь, на меня? думаешь, не знаю я о том, как сильно ты меня желаешь? как сильно ревнуешь к брату, который за тебя жизнь отдал? — я не просил! — зло рычит чонгук, чувствуя дежа вю. он несет груз вины каждую секунду, что в сознании. — я знаю, что ты не просил! — ощеривается юнги, в лицо кричит. какая глупость: они пытаются доораться друг до друга с расстояния в двадцать сантиметров. — неужели мне нужно каждый раз душу разворачивать, чтобы до тебя, сука, дошло? неужели, — голос срывается, — ты не понимаешь, что стал мне семьей? не понимаешь, что я чувствую все то же, что чувствуешь ты, потому что в тебе течет мой чертов огонь? никогда не думал о том, что внешность магов никогда не меняется просто так? глядя на меня, ты бы признал в человеке из своих снов — а я знаю, что тебе снятся, не могут не — меня? — мин улыбается, стоя на цыпочках, чтобы глаза на одном уровне, как раньше. отпускает, а чонгук падает коленями в грязь. юнги следом — глаза в глаза. — я больше не тот юнги, которого мы знали. я — это ты, чонхен, намджун и инха. ты — это я и чонхен. мы больше не те, кем были дюжину лет назад. так что прошу, — юнги нащупывает измазанные в грязи руки, — не воскрешай то, что уже похоронено.