В Париже ключи от любви

      Феликс скользнул в тёмную квартиру. Разулся, стараясь не шуметь, и повесил оранжевую шубу. Прокрался в кухню и щёлкнул выключателем. На столе лежал круассан с лососем и записка: «если ты пришёл после полуночи – круассан вчерашний». Тепло ширилось в груди. Феликс сжал клочок бумаги в руке и улыбнулся.       Когда он вернулся из ванной, Хёнджин стоял в проходе, взлохмаченный и сонный.       – Я тебя разбудил? Прости…       – Ничего страшного, – Хван развернул второй стул и сел. – Мне же не надо рано вставать. Что это? – он кивком указал на оранжевую шубу.       – Мой заработок за сегодня, – Феликс принялся за еду. – Я и не думал, что на показах могут платить вещами! Когда это сказали, модели просто накинулись на вешалки. Я шубу то урвал только потому что она на мне была.       – Хоть твоего размера? – Хёнджин от смеха окончательно проснулся.       – На два больше, – пробубнил Феликс с набитым ртом.       Хван тут же её примерил и вернулся так за стол: в пижамных шортах и дизайнерском недоразумении. Феликс рассказывал, как прошёл день, а Хёнджин внимательно слушал, сложив руки на спинке стула.       – Как я успею на кастинг Готье, если должен прийти на показ Бальман за пять часов до начала? – Феликс читал расписание на завтра.       – Котёнок, никто не приходит на показ за пять часов до начала. Явишься за два и будешь молодцом. Что ты как будто вчера родился… – Хван зевнул. – А, ой.       – По твоей милости, прошу заметить!       – Что у тебя там ещё? – он протянул руку, и Феликс передал ему телефон. – О, я могу занять тебе очередь на Готье, чтобы ты зашёл в начале четвёртого, тогда ты ещё успеешь на Ив Сен Лоран.       – Но… они же в одно время.       – Да, но на Готье очередь идёт по порядку, а на Сен Лоран – с конца.       – Откуда ты?..       – Я два года пытаюсь влезть в эту индустрию, – Хёнджин щелкнул его по носу. – Я знаю всё.       И Хёнджин действительно знал всё: как зовут кастинг-директора, редактор какого журнала сидит в первом ряду и на какой бренд стоит забить, потому что они всё равно не возьмут на показ. Он знал, где срезать через дворы, какая станция закрыта на ремонт, в какой квартал лучше не соваться, если жизнь дорога. После того, как Феликс в слезах звонил ему из четырёхэтажного метро, Хван водил его буквально за ручку.       Он же привёл его на карусель: время перевалило за полночь, и она уже не работала. Хёнджин сел на лошадку задом-наперёд и протянул Феликсу половину пирога, что урвал по скидке за пять минут до закрытия пекарни.       Феликс молча ел. Хёнджин его понимал: на неделе моды и присесть-то некогда. Он повернул голову. Эйфелева башня сияла жёлтым, тут и там вспыхивали белые огоньки, а два луча на верхушке врезались в чернильное небо. Тело расслабилось. Уютно, словно в колыбели. Запах попкорна и сахарной ваты с сувенирной улочки перебивал смрад Сены. И впервые за бог знает сколько времени Хёнджин почувствовал к этому городу что-то.       – Ты, наверно, уже сто раз её видел.       – Башню? – Хёнджин скосил глаза на сытого и довольного Феликса, – Это второй. Она очень быстро мне надоела: куда бы я ни пошёл, башня нависала надо мной, будто следила за тем, как меня пинают отовсюду. И я перестал смотреть наверх. А внизу были только грязь и мусор.       Феликс свёл брови домиком и бросил взгляд на символ Парижа. Перегнулся через пластиковую гриву.       – Почему ты помогаешь мне?       Хёнджин отлепился спиной от шеста, опёрся руками о задранный хвост коняшки. Сердце гулко билось. Хёнджин почти чувствовал, как оно сокращается в груди. Наклонился к Феликсу как можно ближе.       – Я хочу, чтобы хоть у тебя всё получилось. И я сделаю всё, чтобы так и было.       Феликс балансировал на правой ноге, пытаясь развязать шнурки одной рукой: другая была занята букетом.       – Это мне? – Хёнджин встретил его у двери и забрал цветы. – Как ми-ило. С показа?       – Неа, – Феликс кинул рюкзак на стул и снял кожанку. – Райан подловил после репетиции.       Жар поднялся по шее. Хёнджин хмыкнул и поискал взглядом вазу.       – Как щедро. Подарить цветы из твоего же заработка.       – Эй, – Феликс подкрался сбоку и заглянул в лицо, – ты что, ревнуешь?       Хёнджин закусил щеку и отвернулся.       Во рту пересохло. Он не мог предложить Феликсу больше ничего. Всё, что у Хвана было, уже принадлежало этому чуду: его время, его навыки, его знания. Даже его мысли и его сердце.       – Как прошла репетиция?       – Отлично! Я видел самого Жан-Поля и Беллу Хадид, но только мельком. Вот бы завтра поймать её для селфи… – Феликс ходил по квартире, и его голос звучал то тут, то там. – На показе такая интересная схема: сначала мы просто идём по подиуму, делаем точку, – Феликс выглянул из комнаты, наполовину раздетый, – а потом выходим на балкон и там тоже точка. Все желающие смогут посмотреть показ. Разве не чудесно?       – Это замечательно. И очень в духе Готье.       – Хёнджин-а… – он на ходу натянул домашнюю майку.       – Да?       – Мне нужно сказать кое-что, – Феликс перекатывался с носков на пятки.       Хван поставил букет в вазу и мигом оказался рядом. Так много всего, что Феликс мог бы сказать, и примерно половина разобьёт Хёнджину сердце. Поэтому оно и заходилось громким стуком. «Как он может его не слышать?» – сейчас между ними едва бы пролез кулак. Феликс взял пальцы Хвана в свои. Сжал.       – Я открываю этот показ.       Воздух застрял у адамова яблока. Голова кружилась как от бутылки вина. Хёнджин взял лицо Феликса в ладони. Он не отрывал взгляд от карих глаз напротив.       – Ты открываешь Готье?       – Да, – Феликс улыбался самой лучезарной из своих улыбок. – Представляешь?       Хёнджин смотрел в его лицо один бесконечный миг. Губы щекотало. Хван будто готовился прыгнуть с парашютом… А затем прижал Феликса к груди и зарылся пальцами в волосы, что пахли лаком. Хотя собирался сделать вовсе не это.       – Я так горжусь тобой…       Он перехватывал плечи Феликса. Тот сцепил пальцы у него за спиной. Тепло внутри сменялось жаром, отчего хотелось притиснуть другого ещё ближе. Но тогда тянущее чувство внизу сведёт с ума.       – Ты придёшь посмотреть? – он вынырнул из хлопка его майки.       – Конечно, – прошептал Хёнджин и заправил выбившуюся прядку Феликсу за ухо. – Как я могу не прийти.       Мандраж охватил с самого утра и не отпускал. Хван дрожащими руками подносил ложку с хлопьями, гладил одежду и собирал сумку фотографа. Он, казалось, предусмотрел всё, и последние двадцать минут до выхода просто сидел, глядя в стену.       Прозвенел будильник. Хёнджин вышел и побрёл на автобус. Ходьба чуть успокоила, но на остановке он снова наворачивал круги. Хван прождал девять минут. Из них транспорт опаздывал на пять.       – Автобус вообще придёт сегодня?       – Сто шестьдесят седьмой? – уточнила пожилая мадам. – Он теперь объезжает: ремонт дороги.       Сердце пропустило удар. Хёнджин сорвался и побежал, даже не поблагодарив женщину. На ходу подсчитывал, успеет ли на электричку.       Стопы отдавали болью каждый раз, как ударяли по тротуару. Во рту пересохло. Каждый вдох царапал заднюю стенку горла. Хёнджину было ужасно жарко в вязаном кардигане.       Станция. Часы на бежевом здании говорили, что у Хёнджина три минуты. Он перепрыгнул все ступени подземного перехода. Ему не впервой ездить зайцем. Хван выбежал на платформу. Состав ещё стоял, и он ударил по кнопке. Двери открылись.       Хёнджин плюхнулся на пёстрое сиденье, вытянул гудящие ноги. В правом боку покалывало. «Всё хорошо, я еду, я успеваю». Прислонился горячим лбом к стеклу, оно тут же запотело. Хван смотрел на хитросплетения путей и проводов, на мелькающие дома и Сену за железнодорожным мостом…       – Можно Ваш билет?       Хёнджин подскочил на месте. Тело оцепенело. Он будто падал со скалы секунду, растянутую в вечность. Контролёры повторили вопрос, но их голоса звучали как из-под воды.       Знаете, как выглядят парижские контролёры? Это два качка под метр девяносто, и они вынесут нарушителя на руках, если понадобится. Хёнджин залепетал на корейском. Контролёры спрашивали его на английском, но Хван продолжал делать вид, что не понимает их.       В ход пошёл переводчик. Хёнджин специально говорил неправильно, пока не услышал «следующая остановка – конечная». Сегодня он должен оказаться в Париже, пускай этот город его и ненавидит. А там хоть трава не расти.       Контролёры вывели его под руки. Даже попытайся Хёнджин сбежать с перрона – они догонят. «Вот принципиальные, суки». Хван уже пятнадцать минут косил под дурачка через гугл-транслейт. Лихорадка гуляла по телу. Фотограф искусал щеку изнутри и постоянно смотрел на телефон.       Скупой платит дважды, а Хёнджин – трижды. Потому что теперь ему придётся раскошелиться на такси. Шипели рации. Этих двоих было не взять измором. Они понизили голоса, но Хван всё равно различил «полиция» и «штраф». Ещё немного – и вовремя Хвана довезёт разве что Даниэль Моралес…       Стук часов застал врасплох. Люди на перроне повскидывали головы и устремили взгляды на здание вокзала. Часы отбивали шесть. Мурашки сменили раздражающий зуд. «Может, Париж даст мне второй шанс в него влюбиться?». Хёнджин глубоко вдохнул и выдохнул.       – Не вызывайте.       Контролёры синхронно повернулись к нему.       – Да, знаю я французский. И я опаздываю на показ Жан-Поля Готье, который открывает мой… Мой парень. – (рации заглушили). – Это очень важно для него. Я не знаю, как посмотрю ему в глаза, если меня там не будет. Если вы когда-либо любили… Вы должны отпустить меня.       Феликс переминался с ноги на ногу, смотрел вниз у лесенки на подиум. Гости гудели там, на другой стороне, но это не могло сравниться с шумом и хаосом закулисья. Ещё раз взглянул на листок со схемой, будто она не отпечаталась у него на подкорке. Феликс весь день только и думал, как выйдет на этот балкон.       Включили музыку. Постановщик показа выглядывал за поворот.       – Вперёд! – он хлопнул по спине.       Феликс поднялся. Он не видел ни лица гостей, ни оформление зала, ни фотографов – только просвет открытой двери с парижской улицей. Сердце билось в такт шагам. Во рту – пустыня. Туфли жали.       Первая точка. Посмотреть в камеры, особенно в центральную – это Vogue. Раз, два. Сырой воздух обдал из открытой двери. Феликс ждал этого и боялся. «Что, если я облажаюсь?». В том, что Хёнджин придёт, он не сомневался.       Феликс перешагнул порожек. За доли секунды он заметил всё: бабушек, наблюдающих показ из своих окон; разномастную толпу внизу – всех возрастов и цветов; фотографов, что не получили аккредитации, но всё ещё хотели кадр. Они встретили его криками, будто он – рок звезда.       «Где Хёнджин?». Феликс скользил взглядом по лицам. Бешено стучащее сердце отсчитывало его время на этом балконе. Он не должен запороть показ. Он должен уйти.       – Феликс!       Взгляд нашёл его мгновенно. Хёнджин. Всё тело точно оказалось в невесомости, распирало от кончиков пальцев до макушки. Феликс улыбнулся, не выходя из образа. Он мог поклясться, что в тот момент не было человека счастливее.       Щелчок затвора.       Пузырики шампанского щекотно стреляли в нос. Феликс передал бутылку в бумажном пакете Хёнджину. Они пропустили последнюю электричку на Леваллуа, и шатались по Парижу до рассвета. Ноги уже отваливались, и Феликс сел на мраморный бортик.       – Опять ты? – крикнул Хёнджин Эйфелевой башне. – Я же говорю, она меня преследует!       Феликс рассмеялся и скинул кроссовки. Днём в этом месте толпа туристов, а бордюр заставлен картинами, но сейчас тут были лишь они двое.       – Я правда хорошо прошёл?       Хёнджин сел рядом и зацепил его под локоть.       – Ты был прекрасен, как бог на заре мира. Так ты поверишь? – он притянул его и чмокнул в макушку.       – А дай посмотреть, – Феликс потянулся к фотоаппарату, и Хёнджин открыл снимок.       Ли видел этот кадр уже раз десятый, и он снова удивлял его, притягивал магнитом: хотелось смотреть и смотреть, приближать, разглядывать…       – Хёнджин-а… Ко мне на афтерпати подошла одна женщина. Она редактор журнала, я не помню, какого. Сказала, хочет со мной эдиториал.       – Поздравляю, Ликси.       – Нет, дослушай. Эдиториал с концептом папарацци. Это всё из-за моей истории с твоим снимком. Я пошутил, что, может, меня тогда будет снимать тот же фотограф. И она согласилась! – Феликс порылся в карманах: у него, вроде, была визитка.       Он протянул её Хёнджину. Тот долго смотрел на картонку, затем протёр глаза, глотнул шампанского, ещё раз протёр…       – Ты хочешь сказать, у нас эдиториал в Харперс?       Феликс поднял на него блестящие глаза.       – Ты сделал меня знаменитым. Теперь моя очередь.       Хёнджин ещё никогда не видел, чтоб на одну модель приходилось столько персонала. Они собирались, как муравьи, когда нужно было выставить свет, перенести экран, на который выводятся снимки, или подержать светоотражатели. У Феликса было два человека, чтобы поправить макияж, одежду или убрать прядку от глаз. Мадам редактор тоже была здесь и наблюдала за Хваном с явным недоверием. Её ассистентка точно держала палец на кнопке вызова какого-нибудь именитого фотографа.       Всё было готово. Мадам строго посмотрела на Хёнджина и кивнула. Феликс принял позу. Щелчок затвора. Поза. Щелчок затвора. Поза… Хёнджин старался не слушать, как заказчица делает несколько шагов назад, к экрану. Она откашлялась.       – Поздравляю. У нас есть первый кадр.       Неделя моды отгремела, наступило странное, непривычное затишье: не нужно было никуда бежать, сверять расписания, стоять очереди. Райан занялся обновлением портфолио. Поэтому сейчас Феликс завис в студии с Хёнджином. Хороших кадров набралось уже предостаточно, а оплаченное время ещё не вышло.       – Мадлен? Можешь сгонять за кофе, если хочешь.       Визажистка улыбнулась и подхватила тренч. Хёнджин с Феликсом остались только вдвоём. Модель растянулся на полу во весь рост.       – Это такая поза? – со смешинкой спросил Хёнджин.       Феликс перекатился на бок и подложил ладонь под щёку.       – Знаешь… Раньше у меня совсем не было времени подумать, осознать всё, что произошло.       Хёнджин опустил камеру. Феликс мог быть настолько разным, даже противоположным в образах, что подбирали стилисты. Но сейчас на нём были лишь чёрные джинсы, а отросшие волосы забрали в хвостик. И таким он нравился Хёнджину больше всего: каждая грань его индивидуальности сияла. Иногда Хван жалел, что не может фотографировать глазами.       – Я хочу сказать, – Феликс закусил край губы. – Хёнджин. Я бы не добился этого без тебя.       Фотограф опустил взгляд, сглотнул. Подошёл к столу, якобы протереть объектив, но на самом деле – чтобы не видеть реакцию Феликса. Будто так сердце разлетится на осколки покрупнее. Горло сдавило, но Хван спросил:       – Ты чувствуешь ко мне только благодарность?       Тишина. Ожидание убивало. А Феликс подкрался к Хёнджину сбоку, как только он умел, и взял за руку. Приложил к голой груди ладонью и не отпускал. Сердце пульсировало под ней, ускорялось, и хотелось даже попросить его помедлить. Жар полз от предплечья к груди, разбегался по всему телу. В уголках глаз защипало. Ресницы Феликса уже намокли, но он улыбался.       – Разве так сердце стучит от благодарности?       – Выставил таймер на десять секунд, – Хёнджин вышел из-за камеры на штативе. – Снимаем на длинной выдержке.       Байка легла на стол, тело покрылось гусиной кожей, хотя в студии было не холодно. Феликс уже не раз видел Хвана топлесс, но впервые это было так волнительно. Фотограф нажал кнопку. Обратный отсчёт.       Феликс положил руки Хёнджину на плечи, он обнял его талию. Они смотрели друг другу в глаза ровно три секунды. Потянулись, соприкоснулись губами. У Феликса они мягкие, округлые и их чертовски приятно чуть сжимать своими. Его руки гладили по лопаткам нежно, словно это касались крылья фей, но внизу всё сжималось. Хёнджин сдавил тонкую талию, большой палец соскользнул и огладил тазовую косточку. Феликс подался вперёд бёдрами. Простонал в поцелуй. Хёнджин забыл о камере, и в этот раз ему плевать, будет ли у них кадр…       Но он есть. На нём два человека как будто пытались стать одним целым, их фигуры перетекали друг в друга, соединялись в единую форму. Нельзя было сказать, кто это, если не знать наверняка. А Феликс и Хёнджин знали.       Они целовались на перроне вокзала, в электричке, в автобусе. Они целовались у светофора, в лифте и в коридоре. Они целовались, пока Феликс не оторвался от Хёнджина и не скрылся за дверью ванной.       Он не мог найти себе места. В голову лезли всякие глупости: а не перестелить ли постель, стоит ли ему раздеться или переложить смазку из тумбочки у кровати, чтобы не было так очевидно, как Хван мечтал об этом дне… Щёлкнул замок.       Хёнджин подскочил к Феликсу, почти прижал его к стене. На его чуде было только полотенце, обёрнутое вокруг бёдер. Капельки воды стекали по шее, груди, сбивались вместе между кубиками пресса.       – Ты слишком одетый, – прошептал Феликс и поддел края байки.       «Вот черт, надо было всё-таки…» – но поцелуй перебил все мысли. Хёнджин утонул в нём, в мягкости чужих губ, в обволакивающем жаре, в чувстве, что выворачивало его грудную клетку изнутри. Хван расставался с одеждой по пути от ванной до кровати. Феликс натолкнулся на неё и сел, подтянулся выше, а Хёнджину ничего не оставалось, кроме как следовать.       Он поцелуями пересчитал чужие рёбра, коснулся губами выпирающих косточек и тонкой кожи чуть ниже. Феликс приподнял бёдра, чтобы подсунуть под них подушку. Хёнджин опустился, сложил руки на его животе. Бросил затуманенный взгляд поверх и коснулся языком сжатых мышц.       Феликс ахнул. Откинул голову на простыни и со стоном выгнулся. Хёнджин гладил его ноги, будто касался пёрышками, а языком проталкивался глубже. Затем пальцами, погружёнными в смазку. Нащупал комок внутри, провёл по нему с нажимом. Феликс распахнул глаза в восторге. А кто Хван такой, чтобы не доставить этому ангелу удовольствие?       – Хёнджин, – полупростонал Феликс, – Я думаю… уже можно, – он густо покраснел.       Хван всё понял. Надорвал упаковку презерватива и скоро вернулся. Приставил головку между ног любимого, опёрся на руки и смотрел, смотрел в его румяное лицо, чтобы даже намёк на боль не ускользнул от взгляда. Медленно подался вперёд одними бёдрами. Феликс рвано выдохнул, но не остановил.       Горячие молнии прошлись вверх по телу. Хёнджин продолжал, нежно, тягуче, сводил их обоих с ума… Хотелось большего, но он специально раздразнивал. Феликс смял в ладонях простынь, максимально раскрылся перед ним и тихонько поскуливал. Искусанные губы припухли и налились цветом. Оба плыли на волнах. Эти же волны расходились по телу от каждого движения, раскаляли изнутри.       – Хёнджин, быстрее, пожалуйста, ну хоть чуть-чуть… – в голосе Феликса звучали капризные нотки.       И Хван сдался, зная, что не сможет остановиться. Ухватил любимого за талию, ускорил ритм, вжимался в пылающее тело Феликса. Стон, подобный музыке. От него мурашки прошли по спине. И Хёнджин сделал всё, лишь бы услышать его снова, и снова… Они горели, изнемогали и не останавливались. Они были катастрофой, неизбежно ведущей к взрыву.       Все ощущения собрались в одну точку, как сжимается умирающая звезда, а затем взорвались со вспышкой удовольствия. Она прокатилась вниз по бёдрам – до кончиков пальцев, вверх – мурашками до затылка… La petite mort? Хёнджин и правда будто умер и воскрес за один миг. Как и Феликс.       Хван отдышался, чмокнул любимого в коленку. Аккуратно свёл его ноги и уложил их на бок, потому что Феликс сейчас точно не сделал бы этого сам. Вытер белёсые капли с живота. Хёнджин прошёл до ванной через кухню, оббивая все углы, а когда вернулся – его чудо спало посреди кровати, подтянув под голову другую подушку.       Он улыбнулся. Натянул на себя разбросанные вещи и ушёл в ближайший супермаркет.       Хёнджин очень старался не потревожить сон Феликса, пока скакал через кровать с бутылкой вина, приборами и продуктами, но увы.       – Сколько времени?! Я проспал показ? – модель искал рукой телефон, пока не заметил Хвана. – Что ты делаешь?       – Романтизирую нашу жизнь, – он сполз на пол по ту сторону матраса и шагнул на балкон.       Феликс скоро присоединился к нему, уже одетый в домашнее, опустился за кофейный столик. На нём всё было как у тех парижанок, что никогда не были в Париже: виноград, помидорки черри, мёд, тягучий бри и ароматный дор блю, нарезки…       – Второго бокала нет, так что я из кружки.       Хёнджин откупорил бутылку и разлил красное полусухое. Двое поднесли кто что и одновременно набрали воздуха в лёгкие. Надо было сказать тост, но они просто смотрели друг на друга, пока слова не растворились в чувствах. Стекло звякнуло о фаянс.       Вино оказалось почти не кислым и благородно терпким.       – И что дальше? – Феликс не закусил, а только сжал в руке прозрачную ножку.       – Милан. Нью-Йорк. Гонконг, может быть… – Хёнджин пожал плечами. – Райан не оставит тебя без работы, поверь.       – А как же ты?       Хёнджин потянулся и накрыл ладонь Феликса своей. Сжал.       – А я всегда буду ждать тебя в Париже. Лайк и отзыв, чтобы Париж отдал ваши ключи от любви🎠