От "А" до "Я люблю тебя"

      Я никогда не был примерным учеником, но всегда старался из-за своих родителей, не упасть в саму грязь лицом. Старался не пить и не курить, даже учитывал по большей части их мнение, в, казалось бы, моем выборе для места по учебе. Не отказывал и старался быть благодарным сыном, отчитываясь в том или ином выборе, совсем не переча. Если честно, у меня, скорее всего, даже не было такого трудного для всего человечества «подросткового» кризиса, когда билась бы вся посуда об кухонный паркет, хлопалась бы моя дверь и были бы резкие порывы прыгнуть с крыши какой-либо многоэтажки. Все было слишком плавно и неопасно. Моя тушка лишь слушала разрывную музыку, открывала классическую литературу, особенно часто в руках на тот случай оказывалась книга «Отцы и дети» и лист за старым, пропитанным пресноватым запахом, листиком умело переворачивались под восторженные взгляды мимо проходящей мамы, что потом уходила на кухню и обычным голосом спрашивала какой какаю я буду. Пила моя тушка только полутеплый и с зефиркой. Она это знала, но все равно спрашивала, а я и не бесился, просто говорил комканное спасибо, целовал в пухлую щеку и с книгой в руках устраивался у нее под боком на соседнем стуле, дожидаясь, когда отец треснется об косяк и сядет рядом на свой черный табурет с ароматным кофе — это было уже как привычка. Мои родители заслуживали лучшего, поэтому я и старался. Старался до такой степени, что в настоящее время мог похвастаться почти что красным дипломом медицинского университета, который через месяц будет валяться в углу пыльного шкафчика, дожидаясь меня родимого до старости.       А сейчас я сидел после сложной недели, на которой было два экзамена с просто отвратительными преподавателями, около кресла, укутанный в свой вязанный плед. В руках опять покоился теплый какао с накиданным сверху зефиром и в глазах плескалась уверенность об том, что моя тушка медика все-таки досмотрит сегодня последнюю серию любимого сериала «Любовь на века». Черт, да я гребаный романтик в душе.       Горло прожгло, а глаза уставились на фигуры в стареньком телевизоре. Ох, бедная Мари! Надеюсь, что она будет с Люком, а не тем кобелем Мартином.       Фигуры задвигались еще быстрее, и я уткнулся, как только мог. Просто разбитый и грязный, позабыв про все и вся, даже про своего несостоявшегося соседа, что плюхнулся на мое кресло и подперев щеку рукой, смотрел за моей «Санта-Барбарой», но без какого-либо огонька в глазах.       — Мари! — крикнули из железного монстра.       — Т-э, — протянули позади, но я лишь отмахнулся, приставив свободную руку к губам, а другой поспешно приблизил розовую чашку. Выпуклую такую, со слоненком нарисованным. Обожаю их кстати.       А в телевизоре та самая Мари стояла на поле боя и ужасалась. Ох, милая моя, что с тобой случилось? Опять этот говнюк? Так дай ему по морде, пока не грохнули! Выстрелы раздались и я охнул, а друг позади зашуршал.       Если эти гады закончат весь сериал тройной кончиной — четвертая будет моя.       — Ма-ари! — и в рот полетела зефирка что чуть разбухла.       Но телевизор с громким писком потух. Просто взял и потух именно на том моменте, когда та самая главная героиня уже хотела надавать тумаков на тему «да я люблю тебя» и быть самой счастливой с тремя детишками. Да что за черт?       — Ты себя видел? — лишь было мне ответом.       — А ты себя, всю жизнь пропивающего? — не остался в долгу, тонко намекая, чтобы этот гад, по имени Мартин, воткнул «вилку» в розетку от телевизора обратно. Знаете, я же уже говорил, что ненавижу Мартинов? В том фильме тоже такой же был: противный, курящий и просто отвратительный в общении — зато с богатенькими родителями и с попой полной геморроя в виде загонов. Бокал мой тут же утянули, под возмущения, отставляя куда-то на и без того заваленную тумбу, которую я пытался убрать вчера, но так и не добрался. Этот сожитель так и так все обгадит.       — Ну у меня хотя бы волосы не сосульки и под глазами синяков как у зомбаков нет. С твоими веснушками и бледностью смотрится просто отвратно, — констатировал факт этот недо-эмо, зачесывая наполовину мелированные пепельные волосы назад. В свою «бизнес» укладку. Руки тут же еще больше укутались в плед, обхватывая все тело. Ну да, был у меня грешок и что теперь? Не вышел я на морду. Ну, относительно. Просто слишком запустил себя. Отрастил свои от рождения темные кудрявые волосы, что были покрашены в рыжий уже полгода назад, сбросил довольно много из-за вечного недосыпа и ненормального питания только по утрам и ближе к глубокой ночи, да и перестал пользоваться в принципе чем-либо для ухода за лицом. Раньше баловался на первых курсах, но лишь для того, чтобы родителей не пугать уставшим видом.       Сейчас этого не требовалось.       От слова совсем.       Почему-то, просто то нежное чувство, потухло во мне, словно лопнувшая лампочка или как какой-то подгоревший завтрак для самого неприятного человека в мире, в которой и плюнули бы в придачу.       Просто бах или тьфу! И все.       Но на самом деле — когда я понял, что кое-что не могу скрывать от них. А скрывать приходилось это достаточно долго, до моих трясущихся поджилок внизу коленей, ближе к голеностопному суставу, оголенных нервов. Если бы знал, что все так сложится — уж лучше бы бил кухонную утварь об сраный черный паркет и громко хлопал дверью. Руки задрожали от противных мыслей, передергивая от начала фаланг пальцев, до той самой полулунной кости на запястьях обоих конечностей. Хренов аристократ, любящий целовать точно такие же пальцы как у себя. Шершавые, грубые, жилистые — никак не мягкие и нежные, с тонкими запястьями, обычно увешанные дорогими браслетами. Легко догадаться в чем проблема.       — Ты ведешь себя как ребенок, — лишь было ответом и вместо моего включенного сериала, этот прохвост потянул меня на себя. Рывком, резким, до хруста костей.       — А помягче? — вымолил.       — Помягче ты не любишь, — вы знаете, что я хочу сделать? Правильно, взять ремень и отделать этого флегматика до тряски в коленях!       — Могу устроить, — прошипел, дергая на себя, но тот уцепился сильно и выволок куда-то в прихожую, на ходу беря валяющуюся черную кепку, чтоб одеть на свою седую голову. Вот откуда в этом создании столько злобы и не человечности? Плед так и мотался на моих не особо выраженных в массивности мышц, плечах, собирая всю пыль на полу.       Нужно и пол протереть.       — Ты мне задолжал поход в кафе.       — Чего? — и выдернул руку, смотря как тот и особо не расстроился лишь согнулся. За кедами, моими.       Они стояли где-то в уголке и высвечивали ручную роспись на белом. Рисунок своеобразный, знакомый делал — одного из симпсонов нарисовал около пятки, оставив ботинок белым, а другой зеленым. Разрыв головного мозга от неонового цвета в общем. Их даже стыдно было одевать в людное место. Это сделано было — по молодости и по глупости, а выкинуть — рука не дернулась. Стояли, пылились, откуда этот ненормальный их вытащил?       — Тебе одеть? — и повел бровью, что была как углем намазана, смеясь над моим поспешным видом. Замахом около шеи пледа, и скованными телодвижениями. Руки тут же стали зашнуровывать кеды. От греха подальше.       Нет, ну вот зачем? Почему именно в мой выходной? Я свою Мари не досмотрел!       — Тунеядец, — злобно вырвалось, когда разогнулся и вышел за весело шагающим товарищем по несчастью.       По несчастью в учебе — в остальном он просто оболтус.       Переступив порог квартиры своими кедами, что могли вызвать рвоту у любого нормального человека, я сжался. Твою налево — в пледе вышел. В моем вязанном, сделанным обожаемой бабулей.       А седовласый коротышка словно мысли прочитал и повернулся, крутя ключи и мою сумку в руке. Когда только успел?       — Шевели своим тощим задом, мы недалеко, — хмык и от меня отвернулись. — тем более ты никому не сдался, всем срать во что кто вырядился.       И он пошел, выходя на лестничную площадку не дожидаясь меня. Моя тушка все равно поплетется за его. Так было всегда — на протяжении всех учебных годов. Куда я — туда и он, куда он — туда и я. Задницы прикрывали мы тоже знатно и «убирали» друг за другом. Врали, убегали, иногда, под градусами, могли вопить на всю улицу, сидя на скамьях около подъезда, выслушивая потом как какие-то пожилые бабули бранят по самые помидоры. Слезы, смех — делили пополам все, как настоящие друзья и душа моя не противилась этому, но вот головной могз: где-то в продолговатом примерно — щелкало и отпускало с мыслями что просто хорошие знакомые. До какого-либо происшествия обычно. После выходок седовласого постоянно что-то случалось: от «обезьянника» до кресла дантиста, по этому приходилось выкручиваться и тащить на своих плечах всю тяжесть бременни «друга по алкоголизму».       Сколько с ним знаком? Сложно сказать.       По ощущениям, так всю жизнь его видел — этого седовласого гопника с проколотым правым ухом и прищуренными глазами.       Что не скажешь об том, что чувствовал он. Послали же первым меня.       Да, меня, Ким Тэхена, только поступившего на хирургическое отделение первокурсника — тогда обдали бранным матом, за кое-что интересное. Сначала чуть не засосали, а потом чуть не окунули в мусорное ведро со словами: «Да ты не баба!». Вот после этих слов, брань за бранью, мы неохотно стали прикрывать наши задницы. Хотя, мне до сих пор обидно за то, что этот обкуренный спутал мою тушку с девушкой и чуть ли не на глазах у всего универа совершил непотребство. Чем тогда только думал? Меня — и с девушкой. Да, слишком вид у меня изнеженный был, но это генетика.       Да даже то что у меня свитер розовый был — не делало из меня бабу.       Ни косвенно, ни как-либо по другому.       На такой ноте меня усадили на что-то теплое и мягкое.       — Уже пришли? — как-то отреченно вымолвил, проводя по своим холодным губам языком. Что-то я как-то много из своей жизни упускаю.       Плед трепыхнулся и я завернулся сильнее. Куда этот паршивец в такой мороз меня вывел?       — Мы около дома, в кофейне «Сладости и пряности не только у кондитера», — вымолвил друг плюхаясь на противоположное кресло, откидывая голову.       — Знаешь, мне сейчас по большей части было интересно с кем останется Мари, но и наша геолокация тоже пойдет для небольшого «интереса», — и уткнулся, смотря на расслабленного сожителя, что тут же подорвался и поманил к себе кого-то из персонала.       Что-то меня все-таки смущает.       — За мой счет что ли ужраться хочешь? — спросил, шмыгнув. Черт, если заболею, то точно удушу этого лиса, который уже о чем-то переговаривался в девушкой.       — Расслабься, — шикнул. — мне кофе, а этому… молодому юноше какао…       — Что?!       — Чтоб не буянил, — и продолжил. — вот видите?       А девушка лишь похихикала посматривая на кудрявого меня и ускакала прочь. Если честно, то уже и забыл какой он бабник. Твою мать, зачем я согласился с ним куда-то идти и когда интересно у него только в должниках оказался? Знал бы, всю жизнь переосмыслил и плюнул на родителей, сказав что хочу поступить в художественный. Хотя, чует сердце, что по стечению обстоятельств, этот чудо-юдо до меня бы и там добрался.       А руки за такими мыслями все так и дрожали от холода.       — Слушай, — уже начал шарманку седовласый, притягивая мой чуть лукавый взгляд к себе. — зацени орех…       — Чего?..       — Того, я тебя зря что ли позвал? — возмутился и наклонился через столешницу ко мне.       Так. Меня позвали сюда для чего оказывается?       — Ну, взгляд, носик, фигурка, все дела и так далее, важно, но габариты одного места больше интересуют. Я же тебе говорил вчера, что несколько недель назад зашел сюда и встретил… — так, у меня уши востро напряглись, но вместо ушей, которые должны были уловить суть, этот человек напротив размахнулся руками, чуть не свалив рядом на подставке фикус.       Понял я без слов.       — Я по мальчикам, придурок, — ругнулся, тут же натягивая плед, когда к нашему столику подошла та самая официантка, накручивая белый локон и тактично наклоняясь ко мне, вызвав тем самым возмущение у друга.       — А жопы у всех одинаковые, — рыкнули на меня.       — Смотря для чего предназначение, — не остался в долгу, и скосил взгляд на светловолосую девушку, что почему то зависла, внимательно вслушиваясь в наши перепихи.       — Ну чтоб и так и этак, как бы…       Голова упала на стол. Что моя жизнь забыла тут? Где моя «Мари»?       Притянув горячую чашку какао рукой шикнул, было горячо, да и мало того что обжигающе — моя голова не желала подниматься, украсив стол рыжим цветом и сальностью от волос. Меня отвлекли от сериала, чтобы пообсуждать какая жопа лучше, у брюнетки или блондинки? Образно говоря так и есть. Черт, я всего лишь хотел посмотреть свой любимый сериал. Как обычно, завернутый в плед по самые фаланги пальцев. Затравленный студент медицинского, ботаник, очкарик, с копной крашенных в рыжий кудрявых волос, меланхолик, флегматик, да еще и холерик, чертово существо рода (Homo sapiens) — вы поняли! Но судьба! Но попы!       — Твою мать…       Надеюсь что девушка уже ушла.       — Ты должен мне помочь! — все говорил седовласый, поворачиваясь и туда и сюда, а затем ухватился своей хваткой за мое плечо, подрыгав. — Быстро говори, пока она тут!       Желания не было вообще, лишь только укутаться в плед, натянуть потерянные очки на глаза и завыть от всего своего четырехкамерного сердца. Голова еле-еле отлепилась от стола и я глянул, куда мне показывал через спину сосед, встречаясь почему то не с лицом красивой девушки, а в прямом смысле с попой.       Чего греха таить — попа огонь.       Обтянутая в кожаные лакированные штаны, что переливались даже на естественном свету и почему-то находящаяся в перевернутом положении, скрывая владельца, видимо перевернутого кверх тормашками чтобы что-то достать. Вот только не слишком ли массивные ноги для девушки? И эти берцы? И чего наша официантка стоит рядом? Подруги что ли? А тыкает пальцами?       — Марти, ты, случаем, берега не перепутал? — попытался вымолвить хоть что-то, приходя в нормальное состояние и смотря уже на серые глаза друга, горящие в предвкушении. Руки почему-то вцепились в собственный плед как в спасательный круг. Ох, чую что-то не то.       — Ну как? — лишь спросили.       — Большая… — вымолвил, моргая и наклоняясь всем корпусом, чтобы посмотреть на «Явление Адама и Евы наглому народу» только в штанах. — не знал, что тебя начнут привлекать такие габариты у дам. Почаще бы, что ли, звал меня…       — В смысле большая? Нормальная, — и пожал плечами, отпивая свой кофе, а та девушка почему то еще раз указала в нашу сторону у этой качнувшейся… ох…       Друг тоже повернулся, чтобы, видимо, заценить, вот только нахмуренное лицо было как-то жутко видеть на обычно безбашенном лике.       — Эй, красотка, отличная задница! — и отсалютировал чашкой кофе, привлекая внимание к нашему столику.       Сердце ухнуло в пятки, когда на его возглас сие явление начало выползать, показывая сначала мощные натренированные руки, одна из которых была покрыта татуировками и, уже потом, мрачное лицо, симпатичное, но переполненное, на мой взгляд, пирсингом. Сморщенное в отвращении с вверх поднятой губой.       И, знаете, когда такое творение, с широким размахом плеч, идет прямиком на вас, а друг першит своим кофе — неловко начинают назревать кое какие мыслишки по одному поводу. Девушек же там было двое и только одна, «наша» временная обслуживающая, стояла близко и тыкала пальцем, а потом что? Правильно, после моих взглядов, вкрик этого придурка.       По этому мы имеем, кажется, разъяренного «натурала».       Может удастся сделать вид, что я не с этим придурком?       Но почему этот, наколотый, подошел ближе ко мне?       Легкие тут же обожгло терпким запахом сигарет, еще большим, чем от затихшего друга и я сморщился, не решаясь поднять взгляд на подошедшего парня. Громкий хлопок ладоней об стол и почему-то горячее дыхание у моей макушки, невольно заставило мою тушку поднять свой прищуренный взгляд на неестественный, черный, и довольно крупный, обрамленный почти черными, но, видимо, от курения, сженными, на концах, ресницами.       — Хороший вид? — прохрипели вроде бы мягким голосом.       — Есть такое… — ответили за меня, смотря со стороны. Хочу проклясть этого черта, что потянул за собой именно в этот день!       — А какао, что, не нравится? — уже к седовласому.       — Горячее, — ляпнул я, не подумав, за что тут же и поплатился мокрой головой и верхней одеждой. Этот кипяток обдал почти все, попадая даже в глаза, что тут же слезились. — твою налево! — выкрикнул, когда понял, что меня ошпарили как какого-то изменщика из турецкого сериала.       — Тэхен!       — Ах, вот как этого пидараса зовут, — и смачный удар кулаком по лицу. Без какого либо замаха. Моя голова чуть не соскочила с атланта. Что за нахрен?       Этот день будет помеченным красным цветом как самый отвратительный!       Жжение, зуд, липкость и резкий «разогрев», что может быть лучше? Ах да, наверное, быть услышанным какой-то стукачкой и оценить жопу какому-то придурку перекаченному. Я врач, а не какой-то извращенец! И вообще! Черт, он мне глаз что ли выбил? Совсем не имеет чувство такта?       — Знал бы что вы такой восприимчивый на чужие комплементы, и в жизни не сказал ничего про вашу рухлядь! — не сдержался, подрываясь, сбрасывая промокший плед. Парень тоже отошел, звучно сплюнув. Сейчас я тоже сплюну, в размере не уступлю.        — Тэ! — тут же подорвался и Марк, хватая через стол за шиворот желтого свитера. Ну, теперь уже пятнистого свитера.       Смахнув капли с лица, зло бросил взгляд на такого же злющего человека, готового разорвать мне глотку. В жопу все, посадят так посадят. Но меня на такой ноте перехватили и еле оттащили от того места, приложив немало усилий. Да, умел иногда стоять на своем. Тут же в спину, кинули, как только отвернулся к взбаламученному и перепуганному другу.       — Ненавижу геев! — сплюнул.       — А я натуралов, и что теперь, засосемся на радостях от ненависти?! — в сердцах отдал должное, все еще смахивая капли в лица. — сумасшедший ублюдок.       Тот что то еще сказал, но меня уже вывели за руки на холод. Что за чертовщина происходит? Почему то стало так отвратительно, будто говна в рот наложили. Приду домой, обязательно ототрусь, еще и глаз болит. Сумасшедший ублюдок.       А с одним товарищем, что сейчас кружился вокруг разозленного впервые за восемь лет нашей дружбы мной, я еще поболтаю. Расставлю все точки и все запятые.        С завтрашнего дня я проснусь с опухшим лицом и шарахающимся от своего же друга. Как же хорошо судьба издевается надо мной.