Одиннадцать

      Сержант Гару была ищейкой уже почти двадцать лет: она перевелась сюда с такого далёкого севера, что привезла с собой целый набор проклятий, о которых я даже не слышал. Ни с одним из них она не пришла ко мне — она научилась справляться с ними сама. Но вот проклятие её мужа… проклятие её мужа было совсем другой историей.       Многие полицейские в городе были волками, и сержант Гару тоже была им. В каком-то смысле. Она не сверкала в темноте глазами, не искала по подворотням мёртвых царевичей — пока долг того не просил — и не носила во рту смерть. В мифическом, древнем плане, конечно — понятия не имею, с какой силой она умеет кусаться. Гару носила волчье имя, но оно принадлежало не ей. Это было имя её мужа.       Про них ходило много слухов. Говорили, у Гару на двоих одно сердце, да и то — заводное. Говорили, сержант — не настоящий человек, правительственный проект идеального солдата или что-то вроде того. Я не верил в последнее, потому что видел первое: бьющееся, вполне себе живое сердце сержанта. Вообще мне никогда не хотелось оказаться в ситуации, которая требовала от меня смотреть на чужое бьющееся сердце, но так уж случилось. А вот чего я не ожидал гораздо сильнее: сердце сержанта Гару билось меж деревянных сплетений её рёбер.       Северные проклятия — отдельный вид древних сил. Они пришли из вечной тьмы и вечного света, и не стоило, наверное, лишний раз задаваться вопросом, как может жить человек с деревянными рёбрами (и, как оказалось, ещё парочкой таких же костей). По всему выходило, что не очень хорошо. Особенно с учётом того, насколько опасной была её работа.       Она приехала быстро — Роза успела вернуться со стаканом ужасного кофе, который после пары глотков протянула мне. Я принял его просто затем, чтобы занять руки, но вкус в самом деле отвлёк меня: и от увиденного, и от настойчивых воспоминаний.       — Суон, — голос у Гару был скрипучим, словно она беспрестанно курила.       Но я-то знал, что всё дело в деревьях.       — Я даже не могу больше сказать, что всякий раз, как случается какое-то дерьмо, ты всегда тут как тут. Не видела тебя уже пару лет и, признаться, ещё столько бы с радостью не увидела. Кто твоя подруга?       Роза ощетинилась: внутренне, конечно, на поверхности только плечи расправила.       — Роза Вайс, — представилась она сама, не протянув руки.       — Сержант Гару, — женщина кивнула седой головой.       Роза начала рассказывать о своей сестре, а я принялся разглядывать Гару.       На первый взгляд она совсем не изменилась: та же прямая спина, те же едва касающиеся плеч волосы, та же форма… разве что прибавилось линий на лице — от стресса больше, чем от времени. Сержант была в том странном возрасте, когда можно было назвать любую цифру от сорока пяти до шестидесяти и попасть в точку. За проклятье своего мужа ей приходилось платить страшную цену, о которой мне нельзя было распространяться. Но раз она всё ещё здесь — значит, и у мистера Гару всё относительно хорошо.       Гару мне нравились, но рядом с волками я всё равно чувствовал себя не в своей тарелке: может, всё дело было в дрожащих на гусиной коже перьях, а, может, в мундире, который я носил в детстве. С главой полиции отец дружил, и в моём общении с ними предвзятость осталась. Не всегда зряшная, но иногда…       Затянутая в перчатку рука сержанта коснулась моего плеча — левого, надо же — и я вздрогнул.       Похоже, она меня звала. Похоже, я совсем не отзывался.       — Суон, — повторила она в какой-то уже раз так, словно говорила с загнанным в угол кроликом, у которого не осталось больше хитростей для спасения собственной жизни. — Сколько ты сегодня спал?       Сержант Гару не была волком в полном смысле этого слова, но нюх у неё был острый.       Не предложила шоковое одеялко — и на том спасибо.       — Пожалуй, стоит поделиться моей частью истории, — вместо ответа произнёс я и прищурился.       Гару немного расплывалась в сером свете приближающегося полудня. Может оттого, что её муж тоже был серым. Большим, страшным и серым.       Она убрала руку. Роза сунула мне ещё один стакан кофе — откуда успела его достать?       Гару слушала меня, чуть склонив голову набок: если бы на макушке её головы росли уши, они бы встали торчком. Я усмехнулся. Гару выгнула бровь.       Я сделал глоток кофе и с удивлением понял, что этот не был ужасным.       — Тамара Телвани, значит? — протянула сержант.       Я не стал ничего от неё скрывать: какой в этом смысл? Тяжесть этого проклятия я чувствовал до сих пор: ужасного проклятья, с которым так и не смог разобраться. Такое случается. Иногда вам приходится носить на плечах ослиную шкуру, чтобы вас больше никогда не нашёл ужасный отчим. Иногда сожжённая в печи лягушачья шкурка ничего не решает: бородавки вернутся, а ваш наречённый — нет. А иногда… иногда драгоценности ценой в полкоролевства убьют того, кому ты обещал помочь. И ты ничего не сможешь с этим поделать.       — Теперь ты спросишь, первый ли это такой случай за последнее время? — полувопросительно выдохнула Гару, провожая взглядом коллег, выходящих из подъезда — вскоре она поднимется туда сама.       Я снова промолчал.       Гару вздохнула и заглянула мне в глаза, снова коснувшись крыла.       — Мне не хочется повторять, чтобы ты держался от всего этого подальше, Суон. Но я всё равно это сделала. Иди выспись.       Внутренний голос добавил «это приказ». Я кивнул: кажется, я держался только на кофе. Как непрофессионально. Но я боялся чего… опоздать? Снова?       Гару молча запахнула плащ и направилась к подъезду: полы её одежды колыхались, словно хвост.       — И это всё? — вспыхнула Роза, и я дёрнулся и пролил кофе на штаны.       Я умудрился о ней забыть. Возможно, мне в самом деле нужно было выспаться.       Гару обернулась и пообещала, что с ней свяжутся, когда волкам будет известно чуть больше.       — И сообщите нам, если ваша сестра выйдет на связь, — добавила она и исчезла в подъезде.       Роза фыркнула.       — Тебе даже не придётся им звонить, — добавил я. — Они скорее всего приставят к тебе волка.       — Не сообщив мне об этом?       — Надеюсь, тебе повезёт, и это будет Ренар. Он не так уж и плох. Не спит на работе.       Роза повернулась ко мне, и я снова поразился яркости её фартука, который теперь почти полностью скрыла верхняя одежда. Как она выдерживает всё это в такую жару?       — А ты больше не на работе.       «И…» — подумал я.       — И? — выдал мой рот.       — Выглядишь так, словно сейчас свалишься.       Мне хотелось пошутить, что во всём виноваты ложки. Хотелось поблагодарить её за кофе. Хотелось успокоить: со Снежей всё в порядке, у неё ведь есть те, кто не дадут её в обиду.       Я молча поднялся, доказывая, что не свалюсь. Глаза Розы сверкнули отражённым соседними окнами синим хаосом волчьих мигалок.       — Ты ведь хочешь услышать от меня долгую и запутанную историю?       Не знаю, сколько шутливого я влил в эти слова. По ощущениям — перестарался. По ощущениям в следующее мгновение — недостаточно.       — Предпочла бы чёткую и по делу. Но разве это поможет?       Роза походила на застрявшего в загоне быка на родео, которого раззадорили, но выпускать на стали. Или на скаковую лошадь, заезд которой задерживали. Ещё чуть-чуть — и она снесёт пару дверей, старое зеркало и, может, полицейскую машину тоже.       Я открыл рот.       — Если скажешь, что со Снежей всё будет в порядке, я снова тебя ударю.       Я вздохнул и провёл рукой по волосам, смешивая седые пряди с тёмными.       — Встретимся завтра.       Придётся немного пожонглировать сменами, но Розе об этом знать необязательно. На её месте мне хотелось бы только одного — не сидеть на месте, сложа руки. Правда, поспать нам всё равно придётся. И потому я начал с ужасного слова «завтра».       Губы Розы почти сложились в автоматическое «нет». Но она слегка выдохнула. Сунула руки в карманы. Прикрыла глаза — тёмно-рыжие, кажущиеся под синими всполохами фиолетовыми, ресницы затрепетали.       Она принесла мне кофе. Я знал, что она согласится. Как знал и то, что сам предложу ей помощь.       Элиза бы знающе рассмеялась и сказала бы, что я идиот. И что пора перестать говорить людям, что я больше этим не занимаюсь.       Людям. И особенно самому себе.

***

      Когда я проснулся, за окном алел рассвет. Утреннего солнца в этом городе всегда было больше, чем закатного… на несчастье всем романтикам и совам. В его очищающих лучах даже разруха завода на Апельсиновой улице казалась нарисованной, и оттого — чуть более прекрасной. Выведенный на холсте красками мусор — совсем не то же самое, что мусор в реальной жизни. И дело даже не в запахе. Не только в нём.       Я растянул губы в слабенькой улыбке, стёр крылом засохшие слюни, скривился — жара снова начала разгораться, так толком и не потухнув… и понял, что за мной наблюдают.       Это не самое приятное чувство на свете. Не знаю, как его выдерживают те мои братья, чья работа — радовать чужой взор; чем пристальнее, тем лучше.       На тумбочке лежал только потрёпанный бульварный роман, который я когда-то, в более оптимистичные времена, начинал читать. В принципе, если бросить удачно… под кроватью я прятал несколько мешочков от Сьюджатар — вряд ли на такой случай. Но, может, на похожий.       Чувство, будто я — пришпиленная к доске бабочка, исчезло. Я выдохнул.       — Только зелёный, — донеслось из глубины офиса, и о крошечную плитку грохнуло чайником. — Будешь должен мне кофе, Суон!       Я выпал в комнату, запутавшись в простыне: Роза в моём офисе выглядела довольно чужеродно и почти ослепительно. Фартук она оставила, видимо, дома.       — Сколько…       — Ты оказался прав, за мной всерьёз увязался хвост! Так что прогуляемся втроём. После того, как ты расскажешь мне об этом чёртовом проклятье.       Я прищурился и поискал взглядом часы. Потом вспомнил, что последние — купленные Элизой — снесла одна из тех несчастных, которой сообщили, что ей придётся ходить в железных туфлях. Никто их не любил. Мало кто на них соглашался. И они не всегда работали… но для многих попытка того стоила. Не для всех, судя по моим бедным часам, но для многих. С Жаной же всё получилось.       Я перевёл взгляд на Розу: она выглядела так, будто не спала полночи и накручивала себя, как кракен на пиратский корабль. Кофе бы ей пригодился, это точно. Стоит забежать к Грете и заодно сообщить ей, чтоб сегодня не ждала. И, возможно, завтра. Я не был единственным ночным хостессом — они справятся и без меня. Почти наверняка.       Жар внутри сошёлся с жаром снаружи: стыд пока проигрывал у температуры за окном, но сдаваться не собирался.       — Выглядишь паршиво, — упало с моих губ так, словно меня прокляли и этим тоже — словами, которые стоило бы удержать за зубами.       Проклятье это работало, похоже, только рядом с Розой. О, веселье.       — Ты тоже, — Роза скользнула безразличным взглядом по всему мне — жалкому, должно быть, зрелищу — и опустилась на единственный стул.       Она кинула плащ на вешалку, и тот послушно попал в цель и покорно повис на крючке. Вешалка лишь слегка качнулась.       Я вздохнул ещё раз и бездумно провёл по лицу крылом. Утром мне обычно не приходилось за собой следить.       Роза этого, видимо, не заметила: когда я убрал перья, она сражалась с окном. То скрипнуло под её настойчивыми ладонями и открылось: внутрь забрался порыв удивительно свежего воздуха. В ранних утрах есть и своя прелесть, но через час такой роскоши уже не останется.       Чайник печально свистнул, и я поспешил стащить его с плитки. Роза раздобыла где-то в недрах моего офиса заварку, и теперь та сиротливо лежала в двух разных кружках: одна — из сервиза водогрея, которую тот подарил мне на новоселье, и вторая — купленная в магазинчике за углом с надписью «Гадкий утёнок».       Я залил чай водой, и воздух наполнился приятным запахом прошлого — хоть что-то в нём было приятное. Похожий чай всегда заваривала Сьюджатар.       Роза приподняла брови — теперь она смотрела на меня, не отводя взгляда.       Я опустил голову — на мне всё ещё были только бельё и простыня. Я посмотрел на Розу в ответ.       И та пожала плечами. Мол, и такое бывает.       Мы устроились в зеркальном отражении Тамары Телвани и меня вчерашним утром: Роза на стуле за офисным столом, я — среди хаоса книг на диване. Подумать только прошли всего сутки, а мой мир снова перевернулся. В который уже раз.       — Итак, ложки?       На последнем слове Роза слегка вздрогнула.       — Ложки, — отозвался я и расправил плечи.