Застава

У нас с Кадмом были сложные отношения, но хорошие, насколько они могут быть у тех, между кем шесть лет разницы и одного из которых родители отдали на воспитание тётке. Нет, разумеется, мама с папой Кадма никому не отдавали. Он остался с тётей Мартой, чтобы не менять школу и не мотаться с нами по всем землям – я-то была совсем мелкой, меня мотать можно. И сам он никогда не говорил, что был обижен на родителей. В конце концов, когда кетеки взорвали пути в Атакаю, он пририсовал – буквально, подправив выписку из своего личного дела лезвием – себе два года и вызвался добровольцем в бригаду наладчиков, которые тянули новые пути в осаждённый город. Поэтому для меня Кадм был даже не героем, а божеством. С того момента, как он подошел ко мне, маленькой, жалкой и истощённой, и сказал, что пришел за мной, я его обожала. И его лучшего друга Сулу – вообще, по-нормальному его звали Йортан Наматара, но никто никогда его имени не вспоминал – тоже. Но чуть меньше, в их паре я именно шумного заносчивого Сулу, который постоянно стрелял у мелкой меня заколки и не возвращал, считала тем самым “страшненьким другом”, на фоне которого мой прекрасный брат выглядит ещё лучше. Потом я подросла и поняла, что это шустрый и общительный Сула использовал своего тихого и застенчивого друга. А потом я наконец-то повзрослела и поняла, что можно дружить и просто так. Я скучала, по ним обоим, но по Кадму всё-таки больше. Поэтому его посылку я в первый же день спрятала его под кровать. Я знала, что Кадм жив, здоров, и если немного подожду, ничего не случится. Зато, когда мне станет невыносимо больно от разлуки, у меня будет утешение. Через день после отъезда Андара и Бегейра пришла телеграмма, что поезд благополучно достиг той стороны и они едут в Лиду. Телеграмма пришла на имя Рахаила, но он показал мне её окончание. Целы, любим, береги себя. Что ж, мои мальчики в безопасности и несутся навстречу новым назначениям. На душе у меня стало так… так никак, тоскливо и пусто, что я поняла, что если не залью эту пустоту чем-то, то сломаюсь. Мой выбор был невелик, либо достать бренди из тайника, либо открывать посылку брата. Я открыла посылку брата. В деревянном ящичке лежали бутылка настойки на травах в чай, килограмм поседевших конфет и ярко-синий шарфик с набитыми белыми птицами. Я немедленно попыталась намотать его на шею, и обнаружила, что в шарфике спрятан пузырёк духов. Как хорошо, что я не приткнула ящичек к батарее! Я не очень аккуратно расковыряла восковую пробку и принюхалась. Духи пахли цветами и летом. Сердце запело от радости. Духами я немедленно надушилась, замоталась в шарфик и взялась за письмо Кадма, что лежало на самом дне. Большой конверт из плотной коричневой бумаги был запечатан и подписан. “Майе лично в руки” – братик так и не смирился с тем, что я осталась в сестринстве. В углу написан адрес. Брата перевели в Мейнд, судя по номеру части — в столичный город. Мейндлей, столица одного из величайших королевств известного мира. Это если верить самим мейндцам. И город порока, разврата, торгашей и проституток, если верить мнению жрецов Цермы и эленийцев. В Альдари мейндцев просто обычно считали злыми и вероломными – в конце концов, что хорошего могло вырасти в земле вечной сырости, холода и туманов. Я понюхала шарфик. Духи пахли теплом и летом. Письмо занимало несколько листов. Брат старался писать ровно, но его почерк всегда был далёк от идеала, не помогла даже детская косая линовка. Буквы шатались, вздрагивали, заваливались набок, и я тихо плакала. Не от ужаса от предстоящей расшифровки, а от осознания, что наконец-то держу в руках весточку от Кадма. Откуда во мне столько слёз? Весь прошедший месяц я каждый день только и делала, что плакала. Из меня уже должна была бы выйти вся влага, ан нет, ещё что-то осталось. “Анура-ан-дар, ару-Тира. Извини, что давно не писал тебе, Унда-ан-аш…” Я поморщилась. Вот ведь негодник. Почему не может писать на человеческом языке? Я, конечно, сестра Тиары, но не обязательно здороваться со мной на старом альдарском. Да и сам он ужасно непоследователен. То ворчал, что никогда не примет моего выбора, то обращался с уважением, как к жрице. Ну ладно, хрен с ним. Главное, брат написал мне. Я погладила желтоватые листы и продолжила чтение. “Меня перевели в Мейнд. Тут неплохо, хотя непривычно. Город ничуть не меньше Альдари, но шумный и сырой. Ни зимы, ни лета. Тут высокие дома, узкие улицы и много воды. Но это даже неплохо, никаких талонов на воду летом, можно мыться хоть целый день. К чему никак не привыкну, так это к лицам кетеков на улицах. Я думал, что всё уже в прошлом и забыто, но очень трудно видеть этих созданий после всего, что случилось. У них тут целый квартал, королева их привечает, и от этого они ещё наглее. Несколько раз сталкивался с ними на улице. Эти вероломные ублюдки знают, что Орден чтит законы Мейндлея, и не могут пристрелить их на месте, и постоянно пытаются нас задеть. Наверное, это выдержать тяжелее всего…” Я закрыла глаза, не в силах дальше читать. Я тоже думала, что всё это осталось в прошлом. Но перед глазами, как будто я так и не выросла и по-прежнему маленькая перепуганная девочка, встала картина серых стен, измученных людей, копошащихся в грядках. В ту весну, не зная, что Орден уже прокладывает новые пути к осаждённой крепости, мы засадили оставшимися семенами каждую пядь земли. Еды не было, и смельчаки пытались выходить из крепости в попытке либо отбить что-то у кетеков, либо добыть в лесах. До сих пор помню, каким вкусным был бульон из горного сурка. Но чаще всего не возвращались. Папа вот один раз так и не вернулся. И брат тёти Араки, на которую он меня оставил,тоже… Так, хватит думать о плохом. Я досчитала до двадцати, пропустила абзац, где брат жалуется на распоясавшихся ублюдков, и принялась читать дальше. “Прости меня ещё раз, что долго не писал. Не было ни одной спокойной минутки. Весной я получил повышение до мастера-оружейника. Да, я теперь настоящий мастер, в моей ответственности доспехи почти двух десятков братьев (но чаще приходится чинить канализацию, Тиара видит, как мне это надоело). Жаль, мама с папой не увидели этого дня. Хотя, будь они живы, наши судьбы сложились бы по-другому. Я хотел написать тебе сразу после церемонии, но не успел. Я поменял за год семь гарнизонов, из них шесть были секретными с ограничениями по переписке. Надеюсь, хоть это письмо ты прочтёшь. В Мейнде я ещё не получил права на переписку, и поэтому отправляю тебе весточку с товарищем. Он получил перевод в твою крепость, и я не поверил своему счастью, когда узнал об этом. Он согласился выполнить мою просьбу, за что я очень ему благодарен. Ватар хороший человек, он долго шел к тому, чтобы стать рыцарем. Надеюсь, ару-аллеш, у тебя всё в порядке. Жду, когда ты всё же выберешься из своей дыры. Знаю, что служение Тиары требует жертв не меньших, чем Орден, но, сестрёнка, ты знаешь моё мнение. Тебе не место в такой глуши. А если сестринство настолько опустилось, что не ценит тебя и твоей веры, то зачем оно нужно?” Против воли я закатила глаза. Воображение живо дорисовало выражение лица брата: одухотворённое, даже вдохновлённое, он ещё будет долго говорить про то, что мне надо наконец-то отпустить прошлое и вспомнить всё хорошее, что у нас было, и перейти в Орден. И объяснить ему, что я просто не хочу, что прошлое я уже давно забыла, невозможно. Кадм упрямый, совсем как мама с папой. Он, наверное, вобрал в себя всё их упрямство, оставив мне лишь капельку. Я по сравнению с ним мягкая и покладистая, как тряпочка. Новость, что брат жив и здоров, и что он теперь самый настоящий мастер Ордена, как и мечтал, дала мне сил выдержать навалившуюся тоску. Мне всегда тоскливо, когда наступает осень, и свет Извечного Огня становится слабым и не даёт тепла. Даже Тиаре нужен отдых, иначе ведь от вечного танца можно и с ума сойти, как это сделал когда-то Великий Дракон. Но что же мне делать, когда тепло уходит, деревья засыпают, а землю укрывает снег?.. Крепостной храм был куда старше крепости, лет на сто, не меньше. По сравнению с нормальными храмами, он казался старым и неказистым. Неровные стены, тяжелая крыша, маленькие узкие окошки разых размеров, а внутри места всего на пару дюжин людей. В нем не было даже нормальной чаши Огня, только лампадка в стеклянном ящике, которую я обновляла два раза в день. Ещё ксоан во внутреннем святилище, больше похожем на чулан. Мне кажется, на самом деле оно и было чуланом, но какая-то из моих предшественниц устроила в нём личную молельню. Я в первый же год побелила в нём стены и починила свет, но добилась только того, что комната стала невыносимой. Яркий свет и свежая побелка изгнали из закутка всё божественное, все тайное и всё живое. Святилище стало просто унылым чуланом, посреди которого стояла дурацкая деревянная кукла и её игрушечная мебель. Таинства потеряли смысл, и я в один день поняла, что чувствую себя не жрицей, а великовозрастной дурой, которая кормит и поит уродливую старую куклу. Лишние лампы я в тот же день выкрутила, и больше не экспериментировала. Раз в день я старалась собирать орденцев на молитву. Молитва в одиноком маленьком храме, конечно, не служба в Новом Храме. Я была плохой заменой хору, трём чтецам, да и хламида моя была из желтой застиранной шерсти, а не шелка. И надевала я её чаще всего поверх тёплых штанов и куртки: летом хорошо, если удавалось собрать орденцев два-три раза в неделю. Вот зимой другое дело. Зимой в крепости скучно, а в храме какое никакое развлечение. Смешная жрица ходит со старой лампой, машет руками, читает молитвы, рассказывает известные всем с пелёнок истории про Тиару и Дузу, её незадачливого первого эна, про Ку-Бау, пивоварку и первую эну Заму-Тена. Я старалась рассказывать их по-разному, выдумывала какие-то детали, но иногда мне казалось, что я делаю только хуж и мои дорогие сожители за моей спиной ждут, когда я выдохнусь и начну повторяться. В то утро, в последний день месяца рибата, за два месяца до Нового Года, я была не в настроении их развлекать мою немногочисленную паству, наполовину не проснувшаяся, наполовину только что вернувшуюся с ночного дежурства, потому что сама с трудом держала веки поднятыми. — Пусть Тиара замедляет свой танец и свет меркнет, не давайте огню в ваших сердцах угасать. Только этот дар Великого Мудрого сможет сберечь нас во мраке зимы, — я подняла руку, благословляя мою сонную паству. Те в ответ нестройно прогудели слова благодарности и вразнобой повставали со своих мест. Я улыбнулась и украдкой выдохнула в кулак, сделав вид, что зеваю. У меня снова начались проблемы со сном. Не сильные, но ночью перед службой я всё же выпила бренди, чтобы наконец-то уснуть, и теперь не могла понять, пахнет им от меня или нет. Вроде не пахло, но у меня всегда было плохое обоняние. Камалин прошла мимо меня. На зиму я перешила для неё одну старую желтоватую хламиду с красным пояском. Девочка, как мы и договаривались, шла мимо лавок и поправляла сдвинутые. Орденцы уходили, хлопала дверь, впуская холодный воздух. Я подкрутила фитиль на лампе с огнём и подлила масла. Так, ещё на двенадцать часов хватит. Огонь не должен гаснуть. Впрочем, я сама большой беды в этом не видела. Главное — вера людей, а огонь в лампе я всегда могу разжечь, было бы чистое небо. Рахаил подошел ко мне и одной рукой приобнял за голову, заставляя наклониться ухом к его рту. — Знаешь, что я с тобой сделаю, если ты ещё раз выйдешь на молитву пьяной? — тихо спросил старик. — Утопите в озере? — предположила я. – Не смешно. Как девочка? – Никаких проблем, – соврала я. – Майя. – Да всё нормально у нас, честно! – мой голос сорвался, и я сказала это громче, чем хотела: Камалин оглянулась. Старик демонстративно втянул воздух носом и холодно сказал: – Ещё раз учую… – Не учуете, – поспешно пообещала я. – Закрою храм, тебя отправлю на кухню, а девочку – в Лиду на первом же поезде. Поняла? – Поняла. Исправлюсь. – Угу, – старик разжал руку и пошел. Кама по привычке отошла от него подальше. Мастера-коменданта она побаивалась и старалась с ним не связываться и даже не показываться ему на глаза лишний раз. Я не знала, что с этим делать, потому что меня Камалин тоже то ли боялась, то ли презирала. За месяц, что она провела здесь, мы с ней кое-как нашли общий язык, и в основном мы делали вид, что этот общий язык и взаимопонимание между нами установлено так давно, что сейчас нет смысла что-то обсуждать. Мы здоровались, проводили службы, потом Камалин делала вид, что что-то учит, я делала вид, что чему-то её учу, и молча проклинала Играс. Я дождалась, когда мастер-комендант вышел. Последним ушел Лир, взяв мои ключи от закутка, куда входила врезка отопления от котельной. Я прикрыла входную дверь на щеколду и подошла к Камалин. – Покажи руки. Та злобно зыркнула на меня и спрятала руки за спину. Я отметила, что сегодня она ещё надела тонкий шарф. – И горло тоже. На лице Камы появилось уже знакомое мне выражение отчаянного упрямства. Воспитание (видимо, родительское) не давало ей огрызаться, а недоверие мне (спасибо, сестра Ракха, чтобы тебя Заму по своим полям вечно гнал) не давало спокойно сделать, как сказано. – Это приказ. Если не увижу я, увидит мастер Анион, а значит, и мастер-комендант. Кама, не дури, пожалуйста. Девчонка поводила челюстью – мои от одной мысли, как скрипят её зубы, заныли – и закусила губу. Я решила, что это признание поражения – было бы за что воевать-то! – и пошла в ризницу. Ну, я так её называла. На самом деле это был ещё один чулан, в котором к стене были прикручены три оплывших от краски крючка для одежды. Ещё здесь был шкафчик с зеркалом, а под ним – следы умывальника с раковиной. В шкафчике я хранила дежурную аптечку, которая до этой осени просто пылилась. – Показывай давай, – я достала сумку с бинтами и склянками. Камалин оглянулась на дверь, и развернула шарф. – Видите, всё в порядке. Мне просто холодно, – попыталась отмазаться она. Я всё же осмотрела её горло. Горло как горло, никаких следов. В личном деле Камы не было указано, как именно она себя ранит, Играс ничего мне не сказала – видимо, пока они с девчонкой ехали, приступов у Камалин не было или, что вероятней, Играс было плевать, пока та не пыталась отрезать себе голову или вскрыть вены, а сама Кама сказала, что просто бьёт себя. Иногда. Не сильно. Сестре Анатеш совершенно не о чем беспокоиться! На утро после первой ночёвки Камалин в столовую пришла с искусанными в кровь пальцами. Я сделала вид, что всё в порядке, показала ей, где аптечка и отдала свои зимние варежки – спать в них. Некоторое время всё было и правда в порядке, потом, после прихода Магды к воротам, девчонка вышла на молитву с разбитым лицом. Сказала, что упала с непривычки с кровати и ударилась о табуретку с книгой. Ага, через месяц ночёвок в крепости. Я снова сделала вид, что поверила и выпросила у Аниона рассасывающую мазь: не ходить же ребёнку с лиловым пятном в пол лица. Ещё месяц всё было тихо. Ночью, проходя мимо комнаты девочки, я прислушивалась, как она спит. Вроде бы ничего так, шума я не слышала. А сегодня Камалин не пришла умываться в общую уборную, а в столовой, пока мы быстро завтракали, пыталась спрятать кисти в рукавах свитера. – Ты вчера медитировала? – спросила я. Когда Унанита меня лечила, она требовала, чтобы я медитировала три раза в день не меньше четверти часа. Не молиться, а именно избавляться от всех лишних мыслей и училась не думать. С таким же успехом она бы могла потребовать от меня не быть. В конце концов, тётушка подсказала мне выход, представлять листок на ветру и думать только о нём. Думать только о листке у меня получалось, и два года я каждый день три раза по четверть часа думала о нём. Как ни странно, листок тоже помог, и я стала почти нормальной. Камалин я тоже посоветовала листок, но та только пофырчала. Я, по-хорошему, не знала, что с ней делать. Унанита требовала просто предоставить девочке покой, Рахаил тоже считал, что покой поможет. Он врачом не был, но жил не первый десяток лет, и его мнению я очень доверяла. Я поэтому и делала вид, что ничего не происходит и не лезла девочке в душу. Я пыталась дать ей этот самый покой и как-то показать, что ей здесь не хотят зла, что в этой крепости можно расслабиться и плыть по течению, забыв обо всём мире. Это было самым разумным и правильным, но я всё равно была уверена, что делаю всё не так. – Да, – кивнула Камалин. Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. – Руки покажи. Это приказ старшей сестры. Камалин поиграла желваками, от чего её лицо стало ужасно некрасивым. У неё лицо как будто существовало в двух вариантах: обычное лицо девчонки семнадцати лет, и хмурая тётка старше тёти Марты. Особенно впечатление портила ужасная стрижка Камы. Кто бы её не обкорнал, девчонку он как будто бы ненавидел. Камалин молча приподняла рукава свитера и расстегнула манжеты мягкой рубашки. На запястьях были широкие красные полосы-ссадины, как будто девчонку связали, и полночи она пыталась освободиться. Я досчитала до трёх, удерживая в груди вопль ярости, и ровно спросила: – Как появились? – Я… – Попыталась связать себя на ночь? – я осмотрела ссадины. Широкие, покрасневшие, от чего-то вроде широкой ленты навроде тех, из которых делают лямки рюкзаков и сумок. Если бы я привязывала себя к кровати, то попыталась бы сделать петли именно из них. – Да, – Камалин послушно вытянула перед собой руки. – Я утром их обработала. У меня остался ещё пузырёк и вата, которые мастер Анион дал. – Угу, – кивнула я и убрала аптечку. – Не делай так больше. – Дома помогало, – она пожала плечами, а я попыталась представить, как дома, в общежитии при школе, её привязывают к кровати. Желание пойти набрать Унаните гневную телеграмму стало почти невыносимым. – Не делай так больше. Никогда. Если снова начнёшь себя бить, скажи мне и Аниону, – повторила я. Мне захотелось орать, а ещё больше – сбежать в комнату и чтобы меня это дело больше не касалось. Чтобы проблемами Камалин занимался кто-нибудь другой, чтобы внезапно сейчас в храм вернулся Рахаил и сказал, что он передумал, что всё решил и Камалин отправляется домой в обитель. А ещё лучше – в орденскую больницу, где её будут нормально лечить, он обо всём договорился. Но Рахаил не мог меня спасти, меня вообще никто не мог спасти, а я взрослая девочка которая может нести ответственность за свои обещания. Поэтому я начала против воли отчаянно жестикулировать и махать руками. – Если комендант узнает, получим по шапке, мы обе. Все, кто живёт в орденском общежитии, должен следовать правилам. Эвакуация в две минуты – одно из них. А зимой это может быть очень важно. Камалин пожала плечами и отвела глаза. Я решила, что Унанита заслужила трёх гневных телеграмм с проклятиями. За своё лечение я ей была бесконечно благодарна, да пошлют ей боги здоровья и спокойствия, а вот за отказ лечить Камалин – нет, да пнут её все боги под зад прямо с лестницы Нового Храма. Ладно, с лестницы Нового Храма – это жестоко, у него семнадцать каменных ступеней. Но можно тогда с крыльца школьного храма. Там всего три деревянные, а внизу – вечная лужа, которую засыпают землёй. Падать мягко будет. Спасибо ей за рекомендации “поменьше нервничать, побольше спать и хорошо есть”. Большое спасибо Играс, которая решила, что я смогу это всё Камалин обеспечить. Я поняла, что мне придётся проверять Камалин каждый раз перед сном. Или заставлять её спать в моей комнате. – Прилетит и мне, и тебе, – тихо сказала я, глядя девочке в глаза. Та пялилась в ответ. – Кама, ты же помнишь, зачем ты тут оказалась? Камалин поиграла желваками. Я, не отводя взгляда, смотрела на неё. Мне показалось, что от напряжения у меня загудело в ушах. Шум нарастал, бился о стенки черепа, усиливался, вырывался наружу и окружал меня со всех сторон. Камалин молчала, шум нарастал, пока не стал оглушающим и всеобъемлющим. Девочка вздрогнула и начала оглядываться – и я с запозданием поняла, что шумит не в моей голове, а в трубах, что шли из котельной к батареям в храме. Словно смутившись от нашего с Камой внимания, в трубах очень тихо, по человечески деликатно булькнуло и утихло. Мы переглянулись. Я отодвинула Каму и выбежала из чулана в храм. Навстречу мне выбежал Лир. Глаза у него были круглые, и я сразу поняла, что всё плохо. – Это ты что наделал?! – не очень вежливо заорала я. – А ничего! – невпопад заорал Лир и побежал в мастерские. Как оказалось, звать Ватара, отключать батареи. Семь лет назад мой храм обследовала охранная комиссия Синода, признала храм достойным сохранения культурным наследием и дописала в регламент пункт о поддержании температурного режима для охраны фресок и резьбы. Так в храме три опечатанных термометра с требованием провести поверку с датой. Два года назад я отправила телеграмму в синод с просьбой прислать поверяющего. В ответ пришел запрос, показывают ли термометры температуру и есть ли у меня четвёртый, сравнить показания. Я отписалась, что да, четвёртый есть, показывает то же самое в тех же самых местах. Ответа не последовало, и я решила, что поверка прошла успешно. Отключение батарей меня расстроило: я терпеть не могла топить печь и вообще возиться с дровами. Но делать было нечго, я взяла колун и попросила Лира объяснить мне, что же случилось с моим теплом. Он выпучил глаза, замахал руками и начал рассказывать про циркуляцию и подачу горячей воды в радиаторы, про опасность воздушных пузырей и нарушения циркуляции и делал это всё таким тоном, словно я маленькая девочка, а не такой же инженер, как я. Потом пришел Вотар, посмотрел на меня и сказал, что треснул кран на храмовом ответвлении, запасного крана у них нет, и, пока не найдётся, тепло в храме будет только от печи. Поэтому мне стоит пойти и заняться всё-таки дровами. Сначала я наколола дров сама, представляя голову Лира. Это было не очень справедливо, потому что Лир не ломал кран, а теперь вовсе вместо меня занял место у печи. Но у меня было плохое настроение, и мне надо было его куда-нибудь выплеснуть. Потом я попыталась научить колоть поленья Камалин, но она один раз чуть не разбила себе голову, потом быстро выдохлась, разозлилась и сбежала помогать Лиру топить. Я всё думала и думала, что же мне с ней делать. Но у меня болела голова из-за бренди и бессонницы, поэтому непослушные мысли постоянно возвращали меня к злости на Играс и Унаниту. И я раз за разом заставляла их течь в другое русло. От злости новые ссадины на руках или синяки на лице не перестанут появляться. Вместо этого я начала думать о самой Камалин. Камалин была обычной девушкой семнадцати – почти – лет. С семнадцати лет можно покупать билеты самому, можно начинать отрабатывать обязательные работы, можно собственно, работать, пусть и с ограничениями. Можно выбирать, что делать со своей жизнью дальше. В семнадцать лет человек почти взрослый. Камалин не была взрослой, но и не была дурой, её мозги прекрасно работали, если она умудрялась на время оставить своё упрямство и… я затруднялась дать определение этой проблеме в голове у моей ученицы. Ограниченность. Нежелание слушать старших. Попытка делать всё по-своему или никак. Иногда я радовалась, что я не Камалин. Тяжело, наверное, жить, будучи ею. Кругом одни враги, развратники, лжецы, лентяи и такие, как я. …а может быть, хреново быть такой размазнёй, как я. Кто знает. Я с ярость разбила тяжелое полено. Я знала. И проблема во мне, что я не смогла отказать Играс. Камалин имела все основания воспринимать моё наставничество, как ссылку и продолжение каких-то внутренних конфликтов сестринства – и не доверять мне. Не то чтобы она была не очень права, но я не собиралась причинять ей вреда. О чём сказала раз пять. В начале шестого я задумалась, а стоит ли надрываться, и махнула рукой. В конце концов, нам надо дотерпеть до первого весеннего поезда. Единственным, кто по-настоящему нашел с ней общий язык, был Лир. Я себя оправдывала тем, что он слишком общительный и весёлый, и никто бы не смог с ним не подружиться. Ещё Камалин немного уважала Римму, но только потому, что та однажды вытащила её на циновку и от души поваляла. Без моего ведома, разумеется, потому что я бы их спарринг никогда не разрешила. Да, у Камалин в табеле стояли отличные отметки о физической подготовке и было отмечено, что она занимается борьбой, но Римма-то – рыцарь, магистр и просто старая злая собака. Но Лир сказал, что вроде Камалин не расстроилась и даже попросила разрешения приходить на тренировки. Римма милостиво разрешила. Я к ним с тех пор ни разу не присоединялась, не зная, что мне делать и как отнестись к происходящему. Это тоже была моя слабость, и я себя за неё презирала. А ещё Камалин была волшебницей, и это было самой главной проблемой. Проблемой нерешаемой и проблемой, которую я сама себе устроила. Мысли сделали круг и вернулись к тому, с чего начались: безмозглая сестра Анатеш сама устроила себе неприятностей. Оставить, что ли, служение, и уехать в Альдари? Я так задумалась, что чуть не выпустила колун при следующем ударе. — Давай подменю тебя, — предложил Вотар, оттащивший в храм уже изрядно дров. — Через пару чурок, — Я подумала, что просто взять и уйти будет не самым плохим решением в моей жизни. Стряхну пыль с диплома, найду работу. Тётя на первое время поможет. Кадм обрадуется и потащит меня в Орден. Или не потащит, вдруг я там снова стану жрицей, а он, как приличный мальчик из старой альдарской семьи, мечтает, чтобы сестра нарожала ему кучу племянников и он их воспитывал. Вотар не стал упорствовать и сел на чурбаны у меня за спиной. Я его не видела, но лёгкий ветер донёс до меня запах трубки с вишнёвыми листьями. — Зайдёшь вечером на игру? Мы с ним, в отличие от Камы, общий язык нашли быстро, в основном коротая длинные вечера за нардами, шахматами и логическими загадками. Световой день стал возмутительно малым, Извечный Огонь едва грел, и заняться нам, кроме текущих ремонтных работ, было нечем. — Да, — Я замахнулась колуном и промазала мимо чурки. В третий раз. Отлично, вот и знак, что я устала. Я передала колун Вотару, и заняла его место на дровах. Разгорячённое тело начало остывать, и я укуталась в тулуп. — Мастер Рахаил, кстати, сказал, что у него плохие предчувствия и он собирается посмотреть старую карту. Не знаю, что это значит. — Ничего такого. Его комендантские дела, – протянула я. – У нас тут, знаешь ли, вообще странно. Хотя и не так страшно, как в Мендлее. — Ну, я месяц, как из Мендлея, а чертовщины там не заметил. — Это потому что там, где много людей, проще чертовщину прятать. Когда ты живёшь с двадцатью людьми в одной деревне, то знаешь каждого из двадцати. А когда у тебя не деревня, а город, в котором живёт сто тысяч человек? Будешь ли ты всех знать? — В городах каждый знает те же двадцать человек. И каждого человека кто-нибудь, да знает. — Это не всегда так работает. В деревне ты вынужден общаться с этими двадцатью, а в городе можешь выбрать. Тебе не нравится сосед по твоей квартире — ты с ним не общаешься. Тебе не нравится какой-то прихожанин твоего храма — ты с ним не общаешься. Тебе не нравится хранитель твоего огня — ты идёшь к другому. Так кто-то мрачный и таинственный может оказаться у всех на виду, но при этом никто не будет его знать. В городе проще стать одиноким, проще пропасть и проще спрятаться. Ты слышал про Обратный Мейндлей? — Обратный Мейнд никак не связан с тем, что кто-то может избежать излишнего внимания. — Почему же? Откуда, по-твоему, в Обратном Мейндле берутся новые жители? — Отовсюду? — Вотар усмехнулся. — Ты как будто веришь в этот Обратный Мейнд. — Не верю, — серьёзно поправила я. — А бывала в нём. И в Альдари тоже бывала в… разных местах. — Сестра Анатеш, не пойти ли вам и не проверить работу нашего друга Лира? А то протянете время, опоздаете к раскладке нард. Байки лучше рассказывать в тепле за чашкой чавы и большой компании. Я хмыкнула. — Ну не хочешь, не слушай мою мудрость. Я ещё вернусь сюда перед ужином. Приходи на исповедь. Вотар как-то очень нехорошо оглянулся на меня через плечо. Глаза у него на мгновение мне как будто в душу заглянули. Я не подала виду, что что-то случилось, хотя у меня волосы на затылке зашевелились, а по мокрой спине побежали мурашки. Вотар был хорошим парнем, мне он понравился сразу. И общий язык мы с ним нашли быстро. Но иногда у него бывало такое, что его мягкость куда-то слетала. Сидит – и смотрит страшно, как будто увидел что-то ужасное и хочет с этим бороться. В крепости многие могли смотреть и грозно, и страшно, и у самой меня, говорили, взгляд бывает страшным. Но только от взгляда Ватара мне становилось по-настоящему беспокойно, словно он видел что-то, что не видела я. А ещё он не сразу стал приходить в храм, а когда ему намекнули, что тут так не принято, садился на самой дальней лавке. Как и многие орденцы, он сам служил Нисабе, и я старалась не лезть к нему в душу лишний раз – или хотя бы делать это не очень настойчиво. — Я приду на службу, — Ватар опустил колун на чушку. В сторону разлетелись щепы. Я сделала вид, что довольна, сказала, что пойду проведаю Лира и Камалин, и пошла в крепость. На чердак старого донжона – мы так называли кирпичную башню, примыкающую к жилому дому – можно было попасть с верхней лестничной площадки по крутой самодельной лестнице, мимо всегда горящей синей лампочки, в узкий лаз с тяжелой крышкой, а там, наверху, надо было по ещё одной лестнице и через ещё один люк попасть на сам чердак. Под лазом я замешкалась, почуяв резки запах жженых листьев донника и тысячелистника. Эту смесь в крепости курил только Рахаил, а он курил редко. В основном – когда нервничал и уставал. Я замерла у лестницы, втягивая и выпуская воздух. Тянуло дымком сверху, из люка. Значит, старик сейчас сидит наверху, смотрит на карту и о чём-то напряженно думает. Я тоже задумалась: а стоит ли мне лезть к нему в таком состоянии. Может быть, стоит подождать, пока он сам выйдет? – И что тогда будет? – спросил голос Камалин. Я вздрогнула и обернулась, чуть не запнувшись уже занесённой ногой о лестницу. – Не зачем так подкрадываться! – возмутилась я. Камалин стояла в нескольких шагах от меня и смотрела, чуть прищурившись и наклонив вперёд голову, словно была быком и готовилась кинуться на меня. Я против воли подобралась. Я не сомневалась, что смогу её скрутить, если она вздумает и правда ударить меня, но мне очень не хотелось драки. – Вы с шу-Лиром уже закончили? – Какая тебе разница? – дёрнула плечами девчонка. – Это твоя работа, которую ты не сделала и сбежала, а теперь требуешь отчёта? От её злого тона у меня глаза на лоб полезли. – Камалин, ты чего? – Ничего, – огрызнулась девочка. – Не надо со мной так разговаривать, – тихо, но твёрдо сказала я. – Я твоя наставница и старшая сестра. Она подняла голову и посмотрела на меня. Синеватая лампочка под потолком выбелила ей кожу и прорезала детское лицо резкими тенями. – И лишь поэтому тебя надо уважать? – она стала похожа на злобную старуху. Сизые отблески лампы заплясали Люк открылся с таким грохотом, что я вздрогнула. – Ты с кем тут скандалишь? – спросил сверху Рахаил. Я не удержалась и посмотрела на него. В нос ударил запах тысячелистника: старик спускался, не выпуская тлеющей трубки из зубов. – Да так, ничего, мы просто громко разговариваем, – я оглянулась на Камалин, чтобы убедиться, что она всё поняла, заткнулась и не будет продолжать скандалить. Камалин исчезла. Я стояла на абсолютно пустой лестничной площадке. Синеватая лампа недалеко от люка бросала неприятный сизый свет на вытоптанные доски пола и старую штукатурку стен. Камалин не было ни внизу, ни в коридоре, куда выходили двери комнат, и деться отсюда ей было решительно некуда, разве что в лестничное окно, которое я сама прочно заколотила четыре года назад перед первой зимовкой. – Разговариваете? – Разговаривали. С моей Камой. Она ушла в храм, помогать Лиру, – бодро соврала я, освобождая старику место. Тот ловко спустился, не выпуская трубки, и внимательно посмотрел на меня. Я приготовилась к ругани, но старик то ли поверил, то ли решил, что не сегодня. – Как карта? – я спрятала подрагивающие от волнения руки за спину. – Пока в порядке, – Рахаил посмотрел на потолок. Я тоже посмотрела. – Но у меня нехорошие предчувствия. Что-то меняется. Мои старые кости срослись с костями этой земли, а кости земли стонут и не могут найти покой. Я поморгала, пытаясь его понять и осторожно заметила: – На миностанции вроде бы всё в порядке. – Да. – И сейсмографы вроде… – Да, нас трясёт не больше обычного, – старик наконец-то выпустил трубку из зубов. – Но всё равно, что-то происходит. – Мне… – Ничего не делать. Если от тебя что-то понадобится, я скажу, – Рахаил оглянулся, куда вытряхнуть трубку, махнул рукой и пошел вниз по лестнице. Я осталась стоять. Через мутное окно лестницы я увидела, как Камалин бежит через двор. Могла ли она успеть спуститься спуститься, зайти в храм, а теперь бежать от него? Наверное, могла. Могла ли она это сделать бесшумной, проскочив мимо меня к единственной лестнице? Наверное, могла бы. Вдруг она на самом деле очень ловкая и легконогая. Всё может быть. …с чего я и правда взяла, что должна быть для неё каким-то авторитетом? С тем, что я на самом деле? Я посмотрела на свои руки, всё ещё красные от работы. Потрогала своё лицо: подушечки пальцев были холодными. Прикосновения немного отрезвили. Я всё ещё была сестрой Анатеш – пишется через знаки “свод” и “рука”, что значит “небо” и “согласие” – из храма в Шеркеле. А раз я всё ещё я, то всё в порядке. Внизу хлопнула дверь, кто-то что-то сказал, потом заскрипели ступени. Камалин бодро взбежала ко мне по лестнице. Её ждала лохматая, но самая обычная сестра Анатеш. – Уже закончили? – бодро спросила она. – Нет ещё, но шу-Лир сказал, что я ему больше не нужна и чтобы принесла ему ужин. – Хорошо, – я смотрела на неё, пытаясь отыскать в чертах её лица ту мерзкую злую старуху, что буквально пару минут назад рычала на меня вот на этом самом месте, и не находила. Камалин была обычной, даже немного весёлой и довольной жизнью. Мой пристальный взгляд определённо ей не понравился, и я поспешно попыталась снова изобразить из себя нормальную. – Кама, ты ведь волшебница? – Да. У меня есть природные способности, а отец меня обучал. – Ты помнишь, что сестра Тиары ставит выше себя долг? – Да, – вопрос ей не понравился, и она наклонила вперёд голову, как упрямый бык. Я напряглась, но ничего не случилось. Камалин просто стояла и потихоньку на меня злилась. – Тогда пойдём. Я терпеть не могла люки донжона. Они были тяжелыми и постоянно норовили стукнуть меня по голове или прищемить пальцы. А Рахаил ещё и надымил. Ненавижу его смеси. Я хлопнула ладонью по выключателю и помогла Камалин влезть. Мино-лампы медленно разгорались неярким холодным светом, постепенно вырисовывая из мрака большой круглый стол на нескольких ножках. Все они выглядели по-разному, и каждый раз их число менялось. Я старалась вообще к ним не приглядываться, чтобы не сойти с ума. — Не трогай его руками, поняла? Камалин прищурилась, глядя на стол. Да, впервые он выглядит очень неказистым. Впервые. Сверху, на столешнице была карта нашей части земли. Частью она была вырезана простой стамеской, частью инкрустирована стекляшками и кусками пуговиц. Кто сделал эту карту, не знал ни Рахаил, ни моя предшественница. Я поправила один из светильников под потолком и посмотрела на Камалин. – Как тебе? – Что это? – Карта. Что на ней видишь? — Озера нет, — помедлив, ответила девочка. — Верно. Когда сделали карту, его ещё не было. А после не стали наносить. — Почему? Я пожала плечами. — Не сочли нужным. Видишь, на его месте когда-то была зелёная долина с гибернийской крепостью и башней богов. — Но… — Камалин недоверчиво посмотрела на меня и склонилась над картой. — Шу-Лимма говорила, что озеро очень глубокое. — Да, оно глубокое. И если ты посмотришь на карту, что висит у мастера Рахаила в кабинете, то увидишь, что оно странной формы. — Оно образовалось в лощине. — Не совсем. Чуть северней от нас можно увидеть, что там круглая воронка. — Но… — Камалин нахмурилась. — Там был взрыв? Такой силы, что образовалось озеро? — Ага. По легенде, там взорвался камень этой земли, отчего её ядро треснуло и образовалась эта расщелина. — Правда? – недоверчиво спросила Камалин. – Нам в школе рассказывали только про катастрофу Норнала. — Катастрофу Норнала видели тысячи людей, а что здесь случилось, никто не знает. Или мы не знаем, а где-то в архивах Ордена записано, что тут произошло на самом деле, но мне их не показывали. Так что у меня есть только этот стол. — И что он делает? Я пожевала губами. – Всякое. Видишь на полу круг? Камалин посмотерла к себе под ноги и ковырнула носком полустёртую белую полосу. Полоса неровно лежала на грубых досках пола и замыкалась в косой круг, оставляя вдоль стены совсем немного пространства. – Ближе подходить к столику нельзя. И не просто нельзя, я тебе запрещаю. И заходить сюда без особой нужды тоже. – Тогда зачем вы меня сюда привели? – недумённо спросила Кама. – Эта комната… входит в обязанности нин Шеркела, – помедлив, сказала я. Слова подбирались с трудом. Я не была уверена, что поступаю верно, доверяя Каме такую тайну. Столик действительно принадлежал мне и в этой комнате я была главнее Рахаила, потому что если что случится, это будет моей ответственностью. Случись что со мной – он станет ответственностью Камалин, пока ей не пришлют адекватную смену. И это была одна из причин, почему я привела её сюда. – Все нин ведут записи об этой земле и всём, что здесь происходит. Для преемниц. Мои записи хранятся в молельной. Ключ от шкафчика там же, спрятан, но за пару часов его можно найти. Камалин растерянно хлопала глазами. – Вы как будто хотите, чтобы я тайком туда пробралась, – пробормотала она. Девчонка явно растерялась от такого потока откровений. – Упаси тебя все боги туда лезть без моего ведома, – я попыталась улыбнуться, по-доброму, но почувствовала, что лицо снова перекосило. Не у одной Камалин тут были проблемы с выбором нужной эмоции для окружающих. Против воли я замахала руками. – Кама, молельная закрыта, туда никому нельзя входить. Никак, ни под каким видом, никогда, кроме как… – я запнулась, замерев с поднятой рукой. – Скажем так. Если меня нет в крепости больше недели и от меня нет никаких вестей, то ты, как моя преемница, туда войдёшь, найдёшь ключ и прочитаешь записи. Там есть отдельная записка для следующей нин, не ошибёшься. – Вы хотите сказать, что что-то может случиться? – У неё глаза загорели и засияли. Мне оставалось только надеяться, что это от открывшихся перспектив побыть самой настоящей жрицей и сестрой, а не от того, что со мной может что-то случиться. – Нет. А может и да. Не знаю, Кама. Зима приближается, а в этом месте зимы бывают… опасными. Я решила, что ты достаточно оправилась, чтобы быть… более вовлечённой в дела храма. По поводу этого стола. Как я уже сказала, тебе не стоит здесь находиться, особенно одной. – Но… – девочка растерялась. – Я всё ещё не понимаю, почему вы мне про него рассказали. Да если бы я сама понимала, зачем, милая. – Потому что тут есть ещё одна комната, та, что под нами. Там гораздо теплее и безопасней, а ещё туда не ходят наши друзья-орденцы. Зима вот-вот начнётся, им станет скучно, и спастись от их общества ты сможешь только на нужнике – и тут. Но. К столу одна не ходи, поняла? – я против воли оглянулась на стол. За перевалом, где теперь находилась Берлога, горели огни. Камни богов вокруг сияли алым, как угольки, а в центре желтовато горела звезда гибернийского города, которого там никогда не было. Даже его следов. Что-то там в Берлоге случилось. Камалин медленно кивнула. Потом расцепила губы. – Спасибо вам за доверие. — Главное оправдай его, Кам. А теперь пошли, пока шу-Рахаил нас не хватился. Камалин кивнула. Я погасила светильники и, дождавшись, когда девочка спустится, ещё раз глянула на стол. Потерянный город мерцал во мраке, а под столом что-то шебуршилось и ждало, когда я наконец-то уйду. Я показала ему кукиш и спустилась, закрыв за собой люк на замок.