Застава

Любовь Тиары — тонкая стенка, которая отделяла меня от здравого размышления и делала из угрюмой сироты Майи Анзум весёлую и вечно витающую в облаках сестру Анатеш. Моё настоящее имя пахло тоской, сиротством и презрительным “а, эта”. Я терпеть его не могла, особенно когда наступала зима и Извечный Огонь угасал и едва грел землю. Мне снова начали сниться кошмары. Тихие, душные, не приходившие ко мне с тех пор, как я встретила моих мальчиков. Мне снилось, как я лежу под моей детской кроватью. Моя комната в родительском доме была маленькой, в ней помещались только кровать и стол для уроков. Под кроватью было моё тайное место, и воображала, что это совершенно отдельная, не существующая в нашем доме комната. Мама запрещала складывать под кровать вещи, поэтому не получается, как у подружек, отгородиться от мира ещё и какой-нибудь коробкой. Но мне и так нравится: можно лечь на спину и смотреть на доски под матрасом. Это мои доски, маме почему-то никогда не приходит в голову посмотреть, что я прячу не только под матрасом, но и с обратной стороны досок. Я их все изрисовала и обклеила картинками и наклейками, что мне иногда дарят в школе. Раз за разом я лежала под своей кроватью, раз за разом я слышала резкий оклик “Майя” – я скорее понимала, что он значит, чем слышала его на самом деле – потом около кровати появлялись тощие ноги в тапочках без задника, и я в ужасе просыпалась. Раз за разом, с криком, и всё, чтобы найти себя совершенно одной в темноте и пустой кровати. И раз за разом я просыпалась всё позже, всё труднее, пока перед новым годом не проснулась с болью в плечах. В душе Римма заметила, что у меня поперёк лопаток полоса, как будто меня палкой ударили. Я посмеялась и соврала, что это я в подвал лазила и ударилась так неудачно. После, не оглядываясь, ушла в храм и зашла в святилище, не зажигая свет. Тут всё было знакомым и родным, и я могла не глядя . Я села на лавку и, поджав ноги и спрятав лицо в руках, прислушалась к разливающемуся в сердце теплу. Я не видела его, но знала, что деревянный ксоан Тиары повернулся ко мне и сейчас ласково смотрит на свою младшую сестрёнку. Тоненькая стена, защищающая сестра Анатеш от ужаса бытности Майей Анзум, стала чуть прочнее. Я тихо улыбнулась и прошептала, уже в который раз за эту недолгую зиму: — Я обязательно справлюсь. Чтобы украсить крепость к празднику, Рахаил отпустил один снегоход нарубить еловых веток в лесу. Я увязалась с ними, пообещав разносить добытчикам чая и бутерброды. Мне не очень обрадовались, но возражать не стали, а Рахаилу я ничего не сказала, так что возразить против меня было некому. Лир поворчал, что в путевом листе вписано всего трое людей, но я заверила, что я не собираюсь сбегать, угонять снегоход и делать что-то такое, из-за чего эта бумага могла бы доставить ему неприятности. — Я всё равно расскажу обо всём коменданту, — объявил Лир, когда я забиралась вснегоход. В лесу было тихо. Снег лёг и выбелил мир, делая его немного лучше и светлее. Только озеро ещё чернело стальной водой вдали. Мир уснул в ожидании весны, и человеческие голоса звучали резко и чужеродно. Ребята рубили ветки, балагурили, и пока в моих услугах не нуждались. Я воспользовалась этим и отошла вглубь зарослей. Не смотря на то, что была середина дня, среди деревьев, между высоких тощий елей было сумрачно. — Ну и зачем ты это делаешь? — спросил Бегейр. Я оглянулась на него. Бег стоял, в своей старой штопанной ватной куртке, по колено в снегу, убрав руки в карманы и чуть наклонив вперёд голову. Он с любопытством разглядывал меня. Лёгкий пар вылетал из его приоткрытого рта с каждым выдохом. У него всегда была странная манера вдыхать носом, а выдыхать через рот. Бегейр утверждал, что это привычка из детства, когда ему впервые сломали нос. Но мне тоже ломали нос, и никаких странных привычек не появилось. — Не знаю, — я отошла подальше в деревья. Зимний лес только кажется голым и прозрачным. И снега между деревьями намело так, что я местами проваливалась по ягодицы. — Тогда может быть, тебе стоит вернуться и подумать? — Бегейр немного обогнал меня и подошел к Камню Богов первым. — Времени больше не будет, а я хочу проверить кое-какие подозрения. — Какие подозрения? Я пожала плечами и проковыляла к камню. Гибернийский менгир стоял, припорошенный снегом. Белая шапка наползала на старинные рисунки. Один бок был стёсан и взамен забит молитвами Тиаре. Три остальных ещё несли зеленоватые гибернийские рисунки с их странными круглыми письменами и человечками, похожими на раздавленных лягушек. Умники с раскопок как-то оставили нам учебник гибернийского, и я от скуки попыталась зазубрить древние иероглифы. — И что тебе дала эта зубрёжка? – спросил Бег, разглядывая камень вместе со мной. — Ну, у меня не одеревенели мозги, — я сняла рукавицы и прикоснулась к камню. Эта сторона была посвящена некой гибернийской богине. Часть иероглифов с её именем и титулом была разрушена временем и древними поселенцами. Чётко сохранилось только плоское лупоглазое лицо богини и широко распахнутые руки. Я положила свои ладони на её грудь. — Учитывая, что ты хочешь сделать, тебе мало что удалось спасти, — с сомнением покачал головой Бегейр. — У тебя только забыла спросить, — я махнула головой и коснулась лба богини своим лбом. То, что я сделала, было невообразимой глупостью. Но зуд в одном месте от пришедшей в противоположную точку тела идеи лишал меня покоя. А что если попробовать? Я воззвала к Тиаре и потянулась к теплу камня. Я совершала ужасную глупость. Невообразимую. Чудовищную. Но было уже поздно. Меня как будто засосало под воду в тёмный омут. Я не могла вздохнуть и закрыть глаза. Тело мне не подчинялось. Меня утягивало могучим потоком в глубину, глаза сдавило и ослепило вспышкой. Свет пронёсся через мои глаза, ворвался в черепную коробку, отскочил от костей и заметался, вырываясь из ушей, рта и глазниц, выплеснулся через гортань в грудную клетку и обжег сердце. Я не могла ничего с этим поделать. Чем больше я барахталась, тем хуже мне становилось. Паника поднялась из груди и захватила меня с головой. Спасения не было. Перед глазами была чернота, а лёгкие отказывались расправляться. Это конец. Я попыталась кричать — лёгкие были пусты. Я звала молча, но разум заполняла паника. Конец. Меня схватили за плечи и оттащили от камня. Я с немым криком плюхнулась задницей в снег. Лёгкие наконец-то приняли воздух, и я не могла надышаться. Ледяные потоки метались внутри меня, обжигали всё нутро, но я продолжала вдыхать и выдыхать в ужасе, что воздух снова пропадёт. Спасена! Я сглотнула вязкую слюну и огляделась. Никого. Ни одного лишнего следа. Я была одна посреди немого зимнего леса. Вдали раздался оклик. Ещё один. Голоса звали меня. Кто-то пронзительно закричал, что нашел следы. Я кое-как поднялась на ноги и отряхнулась. Потом посмотрела на камень, подумала, и сплюнула слюну с привкусом железа. На снегу осталось розоватое пятно. Голоса стали ближе, и я заставила себя отвернуться от камня. Вот же я глупая! И когда я только стану умнее и перестану делать глупости сразу, как они приходят мне в голову? Когда-нибудь Тиара не сумеет сберечь меня. На опушке, возвращаясь по следам, я столкнулась с Лиром. Механик, весь встрёпанный и распаренный, тяжело дышал и потрясал топориком. — Ты охренела? А если бы ты потерялась?! — Не потерялась бы, – я попыталась улыбнуться и изобразить, что у меня всё впорядке. — А если бы мы тебя бросили и уехали? — Ну… дошла бы по следам до крепости и получила бы по шапке от Рахаила. — Ты от него и так получишь, — гневно пообещал Лир и заткнул топорик за пояс. Ребята уже нарубили пушистого лапника и устроили его в корыте снегохода. Я напоила их чаем, накормила, Римма зачем-то срубила верхушку у пушистой ёлочки, заявив, что поставит её в библиотеке для красоты. Я не стала отговаривать. К себе в комнату я в первый год поставила большой букет из лап в крынке, и когда он после праздников осыпался на пол, кровать, коврик и одежду, прокляла все ёлки на всех землях. Убедившись, что всё закреплено и инструмент нигде не остался, мы погрузились. Я завалилась на брезент позади пассажиров снегохода и оглянулась на лес. Стена голых деревьев поднималась ввысь. Мы отдалялись от неё, но меньше она не казалась. Серая масса с белыми проплешинами и чёрными пятнами ободранных ельников выглядела зловеще и недружелюбно. Сверху, за хребтами, клубились набухшие сизые облака. Моя затея не удалась. Гибернийские камни не захотели со мной разговаривать или, что вероятней, я сама не знала, как это правильно делать. — Теперь придётся ехать за перевалы, — тихо сказал Бегейр, откинувшись на спинку дивана рядом с Леймом. Римма что-то орала впереди, но я не слушала её и искоса поглядывая то на снег, то на Бега. Пропавший гибернийский город ещё ни разу не давал о себе знать. По крайней мере, в записях моих предшественниц ничего не было. Рахаил, я так полагаю, тоже не знал, что происходит, иначе бы рассказал мне. — Уверена, что надо соваться за перевал зимой? — Бег протянул руку и ласково поправил мой шарф. — Главное, чтобы старик машину дал, — вздохнула я. — Ась? — переспросила Римма. — Ничего! — мне пришлось кричать, чтобы голос пробился через клекот гусениц и стучание механизмов внутри машины. — Говорю, ночью снег пойдёт с перевалов! Вечером действительно начался снегопад. Я сидела в кабинете у Рахаила и рассказывала об увиденном на карте и около камня. Старик, полуразвалившись, сидел в своём кресле и слушал меня, ковыряясь карандашом под ногтями. У него было старинное старомодное кресло с высокой спинкой, тяжелыми подлокотниками, и моих сил едва хватало, чтобы свдвинуть его с места. Как-то на спор Рахаил его легко поднял двумя руками, правда, тяжелая дура немедленно перевесила тощего волшебника вперёд и чуть не опрокинула. Уж не знаю, откуда он тут его взял, сделал сам, кто-то сделал или привезли из Альдари, но выглядело кресло внушительно и грозно. Оосбенно по сравнению со с колченогим стулом унижений, на котором я, подобрав ноги, теперь сидела. — Ты хоть понимаешь, что ты себя чуть не угробила? – хмуро спросил старик. — У меня всё было под контролем. — Надо же! Ты решила многовековую загадку, зачем древние понатыкали этих камней? Мне уже можно писать в Университет с просьбой присудить тебе степень академика истории? — Нет. И академик… — Не перебивай! Что ты скажешь о человеке, который не знает, что такое редуктор, но очень хочет засунуть туда пальцы и убеждает тебя, что это безопасно и у него всё под контролем? — Что он конченный и необучаемый идиот, — вздохнула я. — Извините. Больше не буду так делать. Рахаил ничего не ответил, потому что что он мог мне ответить? Напомнить все разы, когда я кивала, а потом всё равно делала по-своему? Минуту висела тяжелая тишина, и я от напряжения ёрзала, ожидая выволочки. “Удача рано или поздно иссякает, Майя”. Но Тиара улыбалась мне, и старик не стал читать мне нотации. — То есть, сестринство Тиары не знает, что там происходит? — тихо спросил он. — Нет, — я живо поддержала смену тем. — А вы? — Я тоже не знаю. В этом проблема. Я направил запрос в Альдари с просьбой срочно прислать к нам новых волшебников и кого-нибудь умного. Но боюсь, там больше заняты возможной войной с старозаконниками, чем гибернийцами и сказками о них. — Но тот город не сказка. — Того города нет ни на земле, ни в воздухе, нигде. Под землёй тоже нет. Ещё до тебя в долине на оползнях несколько раз бурили и искали руины. Ничего. Так что он сказка, — Рахаил раздраженно дёрнул рукой и загнал карандаш под ноготь. Настроение от этого у него не улучшилось. Спрашивать, как именно бурили и в каких местах я не решилась, но осмелилась спросить: — А если обратиться неофициально? Например, в Синод от моего имени. Или сразу через нин-Манихим? — Ты сама прыгнешь в ледяную пропасть Амана, лишь бы не связываться с этой ведьмой, — буркнул Рахаил, посасывая пострадавший палец. — Подождём, что будет. — Хорошо, – я не стала говорить, что уже прикинула письмо к Суле, другу моего брата, который когда-то входил в свиту Манихим и наверняка не забыл путь ни к ней, ни в Старый Храм. – Значит, мы будем ждать? — Будем ждать. Не болтай о случившемся пока. Снегопад зарядил на несколько дней. Так бывало и раньше, но этот был каким-то противным, мелким, холодным и неприятным. Гулять не хотелось даже по двору крепости. Потянулись новые унылые дни в ожидании Нового Года. В мой храм наконец-то полностью вернулось тепло, а я на тренировке зазевалась и потянула плечо, и теперь не могла толком выпрямиться. В честь этих двух событий и начала зимнего излома Рахаил расщедрился и разрешил немного отметить начало нечистой недели и попугать нашу чертовщину. Мы и попугали, распив несколько бутылок хеша и устроив над воротами фейерверк. Он чуть не закончился трагедией, когда на стоптанном кирпиче поскользнулся один из механиков, вознамерившийся бахнуть в небо чем-то из своей мастерской, дабы уделать наши волшебные огни. Мы вообще как-то быстро разделились на три лагеря: волшебники, механики и простой люд с пороховыми петардами. Убедившись, что механик жив и цел, мы дружно решили больше не рисковать и переместились кто куда. Как самые трезвые и стойкие — по нашему мнению, разумеется — я, Лир, Римма и компания захватила часть библиотеки. — А что всё-таки с твоей девчонкой не так? — спросил Лир, передвинув фишку. — Эмоционально нестабильна, — пояснила я, прикинув свои шансы. Эту игру привезли новые зимовщики-железнодорожники из Мейнда, а я выменяла её у них в обмен на одну из наших старых и благословение Тиары. Игра, которую мы терзали последний час, была похожа на доску с костями, но надо было прогнать деревянную фишку по ветвистой дорожке, выполняя задания. Удача, смелость и догадливость. Я вот не очень догадливая, и Лир обошел меня на повороте. Я посчитала шансы. Если буду выкидывать не меньше пятерок на костях, то возможно, успею его догнать, а значит, шансов у меня не было. Ну и чёрт с ней, с победой. — А что с ней случилось? В личном деле ничего такого, умница и отличница, а значит, это не из-за смерти родителей. — И как твой нос оказался в её личном деле? — настроение у меня стало хуже некуда. Бумаги про нападение на Каму лежали у меня в комнате под матрасом, рядом с моими дневниковыми тетрадями. Рахаил не одобрил, но я почему-то решила, что так над. К тому же в кабинете старика одна наглая сестра Тиары регулярно лазала по документам, так что, вдруг кто ещё нос сунет, прочитает, и пойдёт бедную сиротку жалеть и доказывать, что не все в Ордене такие. — Случайно. — И у старика Рахаила в сейфе твой нос тоже случайно оказался? — Сестра Анатеш, почему вы так злитесь? — Не злюсь, — ответила я резче, чем хотела. — Я не хотел вас... тебя обидеть. Я правда увидел этот табель случайно, когда мастер Рахаил перекладывал папки. Я прищурилась. — А что ты в этот момент у него делал? — Чай принёс, — не мигая, соврал Лир. — Ага, — я криво ухмыльнулась и пнула его в ногу под столом. Механик закатил глаза. — Слушай, я в твою кровать не лезу, ага? И не спрашиваю, не холодно ли тебе и не пошла ли матка в пляс, а? Я кивнула и подняла руки в знак примирения. Настроение из плохого стало сразу каким-то кислым и не очень весёлым. Лир, заметив моё перекосившееся лицо, попытался было извиниться, но я отмахнулась. — Похоже, я чего-то не понимаю, — пробормотал Вотар и собрал кости в кулак. Пьяный рыцарь мало чем отличался от трезвого, только сидел неестественно прямо и раскачивался, когда не надо было разговаривать. Его веки медленно опускались, потом поднимались, чуть приоткрывая глаза, и снова падали вниз. Мне он напоминал очень недовольную сову. Сову с очень тяжелым взглядом. Когда он падал на меня, у меня волосы вставали дыбом, и казалось, что он пронзает меня насквозь. Вотар как будто бы сам чувствовал, что мне не хорошо от его взгляда и пытался пялиться куда-то над нашими головами. Римма сидела в кресле рядом с ним и похрапывала, запрокинув голову назад и покосившись. Вотар её пару раз поправлял, чтобы не упала, но рыцарша всё равно упорно начинала крениться. Лир держался лучше всех: почти не потерял в координации, и, как мне казалось мухлевал с костями. Хотя я внешне тоже наверняка ничем не выдавала опьянение, взгляд у меня всё же поплыл. Нет, чёткость осталась прежней, а вот углядеть, что именно Лир делает, когда кидает кости, я не могла. Мир страшно ускорился, и я за ним не поспевала. Андар, сидевший у меня за плечом на колченогом табурете, ехидно поторапливал каждый бросок. Вот же вредина! — Так что с ней всё-таки? — Переходный возраст. Девочка взрослеет, и не справилась с этим. Так бывает. — Ну, сразу бы так и сказала. Мне просто интересно. Вдруг я тоже смогу чем-то помочь. — Ты и так хорошо справляешься. — Справляюсь? — Твой ход, хватит болтать, — расцепил губы сар Раим, глава наших механиков, ремонтников и заведующий всем, что работало в крепости. Он вообще был не очень разговорчивым человеком, и, по-моему, машины любил куда больше людей. С нами он зимовал уже третий год, и один Рахаил знал, почему он не уезжает. Может быть, из-за денег. Как он оказался с нами в библиотеке за одним столом, я вообще не заметила. По-моему это именно он пытался запустить что-то из стальной трубки в небо и чуть не упал, потом его унесли к врачам, а потом он занял место старика. Или не Рахаила? Кто же с нами тогда сидел? — Рахаил, Рахаил, ему телеграмма со станции пришла, — подтвердил Анд. — На доску смотри, ты проигрываешь. Верно, лучше сосредоточиться на игре, к тому же мы очень хорошо сидели, пили чай и ждали, когда либо смотрит окончательно, либо придёт злой Рахаил и разгонит нас. Я аккуратно послюнявила палец и написала на запястье имя своей ученицы, чтобы не забыть её проведать перед сном. В попойке она не участвовала (да и кто бы ей дал!) и огни не запускала, но лицо не кривила и даже вроде пела песенки-страшилки. Сейчас она скорее всего у себя в комнате, что-нибудь читает. Наверное. Пару раз я видела, как она залезает под чердак башни, посидеть в одиночестве: как я и говорила, чем короче становились дни и чем больше на землю ложилось снега, тем назойлевей становились обитатели крепости. Один раз – я знала точно, потому что поставила свои печати на люк – она залезла поглазеть на столик и нарушила мой запрет подходить к нему. Я, глядя на её следы в пыли внутри круга, чуть не взорвалась от злости. Но сдержалась, и заставила себя подождать ещё несколько дней. Но Камалин больше туда не поднималась и повода с собой поругаться не давала. Я решила, что она всё-таки умница. – Мать, кидай уже. Я посмотрела на доску и встряхнула кости. Мелькнула мысль сжульничать и выкинуть себе нужную грань. Но тогда я сама утром перестану себя уважать. Надо ли мне это? Нет. Уж лучше честно проиграть. — Ты умница, — гордо прошептал Анд. Я разжала пальцы. Две двойки. — Не повезло, — довольно ухмыльнулся Лир, собрал кости, выкинул пятёрку и четвёрку, и процокал фишкой оставшиеся три клетки до финиша. Игра закончилась. — Час ночи, — объявил Вотар. — Пора спать. — Да брось, детское время. — Режим надо соблюдать, — рыцарь встал. Как я заметила, левый глаз у него уже не открывался. Лир пожал плечами и не стал настаивать. Мы быстро собрали игру и разошлись. Я задержалась, чтобы убедиться, что мы точно не зажгли ни одной свечи и потушили камин. Я поворошила угли, и на мгновение мне показалось, что они сложились в уродливое чёрное лицо с широкими щеками и круглыми зеленоватыми глазами. От испуга руки выронили кочергу, и она со звоном прокатилась по железному листу на полу. Но наваждение, словно испугавшись грохота, пропало. Я на всякий случай залила угли водой, наскребла на задней стенке знак Тиары и копьё Тена, и пошла спать. Путь из библиотеки на жилой этаж шел через две лестницы. Я с честью их преодолела, едва не врезалась в пытавшегося прокрасться в темноте Лира. Вид перепуганного лица парня меня развеселил. Я погрозила ему пальцем и свистящим шепотом сказала, что знаю, чем они там у старика Рахаила занимаются. Лир, узнав меня, назвал меня пьянью и пообещал, если не отвяжусь, доложить старику, что я шляюсь по крепости пьяной. Я вздохнула, что он скучный и не понимает шуток, и пошла к себе. Перед дверью моей комнаты запястье обожгло. Я вспомнила про Каму и пошла к ней. Дверь в её комнатку чуть дальше по коридору оказалась не заперта. У нас в крепости, конечно, многие закрываются разве что на нужнике, благо все свои и любителей шастать по чужим комнатам не водятся, но Кама-то запиралась всегда. Я оглядела пустую комнату, развернулась и пошла искать свою ученицу. Ночью, когда ворота закрыты, выход из дома завален снегом, а на этаже есть прекрасный тёплый туалет специально и только для женщин, она могла быть только в одном месте. Люк над лестницей был не заперт, свет наверху включён и даже горела на полу лампа, с которой девочка обычно читала. Вот только её самой на стуле не было, но была открытая книга, как будто она собиралась вернуться. Я, подгоняемая нехорошими предчувствиями, полезла на чердак. Здесь не горел свет, но мне хватило отсвета снизу, чтобы увидеть Камалин, стоящую на четвереньках на полу. — Камалин, уже поздно, пора спать! Завтра надо будет освятить храм... Кама стояла на четвереньках, засунув голову под стол, а ножки стола мягко обнимали её и пытались протащить внутрь. — А ну пошли от неё нахрен! — заорала я и метнулась вперёд. Ножки нервно дёрнулись и заторопились, подтаскивая девчонку к себе через белую линию. Я повалилась на Каму и прижала своим весом к полу. Ножки заскреблись и попытались выдернуть её из-под меня. — Сожгу нахуй, — я извернулась и огрела стол ногой. Две ножки обиженно поджались, а три, одна с львиной лапой и две простые, полированные чушки, ухватились за мою ногу и принялись затаскивать уже меня. — Ты по-хорошему не понимаешь, — не слезая с Камы, прошипела я и дёрнула ногой. Стол стянул с меня обрезанный валенок, в которых я ходила по дому, вместе с портянкой, и обувка исчезла в темноте под столешницей. Последовала заминка. Стол словно подавился и мелко затрясся. Я попыталась, пока он не продохнул, оттащить Каму, и мне это почти удалось. Девчонка оказалась за пределами отбрасываемой столом тени, целая, с головой, только бледная и с несколькими красными следами на щеках. Столик, поняв, что добыча ускользает, метнулся вперёд сразу дюжиной ножек. Я не успела ничего сделать, и меня головой вперёд засосало в тень. Внутри было вонюче, жарко и очень противно. Я открыла глаза и увидела перед собой внизу, в ореоле гнилостного света, отвратительную полуразложившуюся харю, то ли свиную, то ли человеческую. Харя оскалилась и защёлкала зубами. Зелёная гнилая кожа начала лопаться и трещать, а из дыр полезли мухи. Меня чуть не стошнило всем выпитым и съеденным за вечер. — Я же сказала, иди нахер, — прорычала я и дыхнула на харю огнём. Харя завизжала и заметалась. Я нащупала руками пол и отпрянула назад. Холодный воздух чердака показался мне ароматом садов Элени. Я села и провела руками по лицу. Вроде всё на месте, и ничего лишнего нет. Прокашлялась и посмотрела на свою ученицу. Камалин, встрёпанная и с круглыми от ужаса глазами сидела на заднице рядом и явно ещё не пришла в себя. — Я же говорила, не ходи сюда без меня! — я посмотрела на стол. Тот стоял на своём месте, и даже количество ножек у него теперь было почти нормальным, семь или восемь. Я прищурилась. Две лишние выглядели почерневшими от копоти. Так тебе и надо, говнюк. Расскажу Рахаилу, и он тебя спалит к чертям! … мне показалось, что столик как-то жалобно присел в этот момент?... — Ты в порядке? — Я развернула девочку к себе за плечи и осмотрела лицо. Ничего страшного, всё на месте, только перепуганная до смерти. Ещё бы. Даже я испугалась. Ей же наставница ничего про гнилые хари под столом не рассказывала. — Там… я… — Извини, я не знала, что так может быть, — я обняла её и подняла на ноги. — Ты зачем сюда пришла? Я же запрещала! Камалин испуганно захлопала глазами. – Я услышала… Я не подумала! – Что ты услышала? – насторожилась я, потому что до этого никто ничего с чердака не слышал. – Голоса? – Д-да… Нет! Просто шум! Как будто кто-то ходит и разговаривает, я решила, что там кто-то есть и решила проверить! – Больше не проверяй! – простучала я зубами. Мы, не сговариваясь, подползли к люку. Я вылезала последней, напоследок глянув на столик. Тот в свете гаснущих ламп раздражённо переминался с ножки на ножку. Я показала ему кулак и пригрозила точно-точно сжечь. Судя по тому, как он немедленно замер, говнюк всё понял — и медленно наклонился вперёд, показывая мне карту. Старая гибернийская башня сияла. Я кивнула столику, и закрыла люк. — Что это было? — Камалин мелко тряслась. — Если бы я знала. Идём, — подхватил девочку под руку и потащила прочь от лестницы и люка в донжон. — А оно за нами не… — Не придёт. Крепость не дураки строили. Внутрь чертовщина зайти не может, — мы прошли мимо дверей комнат, и я взмолилась, чтобы все уже спали или были не в силах выйти. Не хватало ещё объяснять, что стол нас чуть не сожрал. Мне Рахаил точно голову открутит за такое и будет прав. Сколько раз он просил не играть с тем, чьей природы я не понимаю. А я мало того, что не слушаюсь, так ещё девочку подставила. — Тогда… я у себя посижу, — она попыталась освободиться от моей руки, но я довела её до комнаты и усадила на сундук за дверью. Камалин вроде узнала комнату и перестала испуганно моргать глазами. Она потянулась, потёрла щеку, и я заметила яркие пятна на её щеках даже в тусклом свете, падающем из коридора. — Так, это что, — я заставила её убрать руки от лица. Похоже на ожоги. Чёрт-чёрт-чёрт! Первая мысль была отвести к Аниону, но уже поздно, и идти придётся комнат Рахаила, он как раз жил около перехода в медпункт. Если старик проснётся, то открутит мне голову. С другой стороны, если её врач не осмотрит, останутся следы, и я себе этого никогда не прощу. Да и… что её лапало-то? Вдруг зараза какая? Мда. Выбор небольшой. Я оставила девочку сидеть и метнулась за аптечкой. Деревянный шкафчик с красной полосой висел около входа в туалет, где я чуть лоб в лоб не столкнулась с сонным Ватаром. Рыцарь с трудом остановился, выпрямился и открыл слипающиеся глаза. — Что-то случилось? — Да так, мелкий порез, — я выгребла из шкафчика несколько пачек бинтов, вату и бор. Ватар недоверчиво посмотрел на меня, но всё же продолжил свой путь в уборную. Я вернулась к Каме, быстро обработала пятна и велела ей сесть и закрыть глаза. — Будете колдовать? — она всё ещё выглядела ошарашенной и потерянной. Вечно напряженное лицо смягчилось, и она стала выглядеть на свой возраст. Большая несуразная девочка с дурацкой стрижкой и тяжелым ударом в личном деле. Эх, как же ей не повезло! Мне в своё время тоже, и возможно, в чём-то сильнее, но меня никуда не отправляли, я оставалась дома и брат с тётушкой меня разве что на руках не носили. — Ну типа того, — я взяла её пальцами за виски и сосредоточилась. Фокус был простой — в теории. И если всё выйдет, поможет мне избежать массы неприятных последствий. Главное, не облажаться. Волшебство всё же странное дело, ужасно простое, почти как топор, и такое же эффективное, но в то же время ужасно сложное и тонкое, подвластное лишь разуму с железной волей и божественной чуткостью. То естЬ, не мне. ..так, сестра Анатеш, сосредоточься! Ты не для себя делаешь! Я сосредоточилась на ощущении чужого тела и присутствия. Потом перешла к желанию облегчить боль и принести исцеления. Тётя меня именно такому учила, правда, она не забирала боль, а исцеляла. Не суть важно! Я Представила следы на лице девочки, потом её растреянный образ, и образ прежний... По пальцам потекло тепло. Разумеется, это была игра моего воображения. А вот жжение на моих щеках, когда я отняла руки от ученицы, было самым настоящим. Фух. Главное, чтобы весь вред большей частью перешел на меня, а не только ожоги. Волшебство оно такое, странное. Чем больше конкретики в твоём желании, тем большая хрень выйдет. — А что вы сделали? — ошарашенно спросила Кама, растирая лицо. — Маленький фокус, — не стала распространяться я и протёрла бором уже свои щёки. Мне стало немного тошно, а сердце внезапно пускалось в пляс и так же внезапно успокаивалось. Сильно же бедняга испугалась. — Ложись спать. Завтра я запру эту… дрянь. — Мне больше нельзя туда ходить? — Нет! То есть, не запрещаю… – я вздохнула и велела себе успокоиться. – Давай пока ты не будешь туда подниматься. Эта… вещь ещё ни разу никого к себе не заманивала, – против воли, я бросила взгляд на девочку. Могла ли она мне соврать? Да нет, Камалин не лгунья, она, если не хочет говорить правду, просто молчит и пялится. – Хорошо, что всё обошлось, – пока обошлось – Я даже подумать не могла, что… эта вещь может так. Ложись лучше спать, а твои вещи я потом спущу, — я собрала все медицинские бутылочки и понесла их обратно в аптечку. Вотар уже справился со своими делами и направлялся к себе. Я думала уже, что он пройдёт мимо, но рыцарь задержался у аптечки. — Что это с ней? — тихо спросил Вотар. У него вообще была странная манера говорить тихо, особенно для рыцаря Ордена. Вот уж кого точно никого не участ уважать окружающих и не орать. — Так, наши жреческие проблемы, — я закрыла шкафчик и попыталась улыбнуться. Ожоги на щеках отозвались болью. Судя по пронзительному взгляду, Вотар смотрел как раз на них и думал о том, что несколько минут назад, когда мы увиделись в первый раз, моё лицо было целым. — Моя помощь не нужна? — Нет, всё уже в порядке. Правда, – я попыталась улыбнуться, против воли пригладила вставшие дыбом волосы на затылке и поспешно сбежала. В ту же ночь мне приснился кошмар. Я стояла на тёмной улице Мейндлея – я не помнила, как он выглядит, но во сне знала, что я именно в этом городе – а мимо бурным потоком неслась вода. Надо мной в небе парила ещё земля, и сияла мертвым синим цветом. Внезапно с неё сорвался огненный шар и ударил в землю, рассыпавшись искрами и огненными клубами. Я увидела Кадма и радостно кинулась к нему. Но брат, едва заметив меня, ринулся в бой, крича, чтобы я бежала. Из земли лез многорукий, многоголовый и обильный бог плоти Хареш. Лик его был тёмен и ужасен, а огромный рот пожирал Мейнд и подтаскивал к себе битву, которая поглотила моего брата. Я проснулась в холодном поту. На мой крик зашел Варен, молча буркнул, что у него бессонница, и остаток ночи мы просидели в креслах у моего окна. Мне уже не было так горько осознавать, что напротив меня сидит не Бегейр и не Андар. Время действительно лечило. Или, возможно, как говорил Кадм, я всегда старалась не перегружать свою и без того не очень вместительную голову лишними переживаниями. За те слова, в тот, первый раз, я его побила, наглядно показав, что не только орденцев учат драться. А потом мы вместе вспоминали родителей, и оказалось, что плохого о них никто из нас не помнит, всё только хорошее…. большей частью. Об этом я рассказала Варену, и тот неохотно рассказал мне немного о себе. Он тоже был из орденцев, и пошел по стопам родителей. Правда, в какой-то момент он не оправдал их доверия и был отринут семьёй. — Я тебе этого не говорил, — поняв, что проговорился, велел Варен, пронзительно сверкнув глазами. — И вообще, не спрашивай об этом никогда. Я покивала, но сделала зарубку в памяти ещё раз попросить у старика его личное дело.