чёрные, карие, зеленые

– прекрати. не говори того, о чем будешь жалеть. – жалеть? микаса была пьяна, абсолютно и безбожно. тёмные глаза блестели, как мокрая морская галька, и жан, не в силах бросить их на растерзание волнам, покорно сидел рядом. как друг, как второй, как пёс. воздух пропитался хмелем и потом, микаса слишком много говорила, а жану было больно. клубы вина, кружащие вокруг подобно сигаретному дыму, мешали девушке подбирать слова, взрывы звёзд  – или просто взрывы? – мешали их слышать. – жалеть? – переспросила она слово-сигнал, слово-спусковой крючок, слово, заставляющее девушку поджать бледные губы, слово-почещина. микаса нахмурилась. она была готова умереть, но не жить с красным следом чужой ладони на лице. – о чем же я должна жалеть? жан в полной мере осознавал бессмысленность  каждого из заранее заготовленных слов. она не понимала его, он не понимал её. принципиальная, чудовищная разница была в том, что она никогда не пыталась изменить что-то в их едком, душном непонимании, а он пытался всегда, слишком всегда, поочерёдно обжигаясь сталью, обрезанными волосами, её лаской к чужим рукам и наконец – вином. жан не понимал, почему микаса, имея такое сильное тело, так легко напивалась.  – ты не ответил. жан встрепенулся. перехватил взгляд, по-прежнему скользкий и влажный, и устало потёр переносицу. – о том, что хочешь сказать. о том, что скажешь это не тому, кому нужно. – почему? я просто хочу сказать, – она замолчала, не затуманенно-пьяно, а просто слегка заторможенно, – что люблю тебя. и чтобы ты не умирал, ладно? жан знал, что не имеет права на сказанные ею слова. знал  – и всё равно вздрогнул, сжал кулак, вскрывая ладонь осколками бокала. жан пил пиво, жан пил саке,  жан не пьянел. микаса пила вино, облизывала сухие губы и цвела хмельным румянцем. жан любил. микаса – тоже, но не его. – не буду. – и не уходи, пожалуйста.  пальцы девушки крепко сжали рукав льняной рубашки. пальцы не были ни нежными, ни слабыми, ни изящными – микаса держала так, как могла бы держать оружие. жан подумал, что готов  прямо сейчас упасть на колени и сотню раз поцеловать каждую фалангу каждого пальца, собрать всю кровь из изрезанной ладони, достать из неё золото и сталь, пустить в расход весь мир, лишь чтобы сделать кольцо, достойное микасы, и получить право надеть его. чтобы получить право и согласие. жан потянулся к девьчим пальцам. они были кремнем и наждачной бумагой, но парень, отцепляя их от себя, чувствовал лапки и крылья неведомых железных мотыльков. микаса не пила нектар. микаса пила его кровь и всё, что имело градус. жан затянулся воздухом, глотая хмель. прикусил губу. уголок дёрнулся вверх – нежность, слабость, судорога. – не уйду, глупая. лицо микасы исказила радость, присущая внезапно умершим, тяжело больным детям и очень, очень пьяным людям. она рефлекторно смяла шарф одной рукой, второй ухватив запястья вздрогнувшего жана, и на выдохе переспросила: – точно? я тебя люблю. жан отстранённо удивился тому, как микасе удаётся сохранять ясность речи. она говорила чётко, без пьяного прикуса, без ошибок и театральных пауз. она говорила взволнованно и честно, всецело доверяя хмельным глазам. алая ткань целовала руки, и девушка срывала голос в хриплых признаниях, крича о том, что счастлива. – микаса,  – тяжёлым, глухим ударом выдохнул жан, – прошу, пойдём домой. девушка медленно закрыла глаза. кадетская форма терзала тело, голоса за спиной отдавали порохом и юностью, сидящий рядом пах табаком и свободой, часто моргал, обжигая её то карим, то зелёным.  /// микаса резко открыла глаза. часто задышала, вытерла со лба вязкий пот и недоуменно взглянула на окровавленную руку мужа. – что случилось? – бокал треснул. – тебе больно? – да. – признался жан, – мне очень больно. бессознательное волнение бурей смело блеск и звёзды. – тогда, конечно, пошли домой. жан помог ей встать с барного стула целой рукой и другой, окровавленной, кинул на стол купюру. – будущей маме не следует столько пить. потенциальная нежность застряла в глазах нерожденного ребёнка. микаса знала, что его глаза будут чёрными или карими, но никак не зелёными. – ты же знаешь, что я пью ради тебя. чтобы увидеть тебя. жан сжал губы в тонкую линию. – я знаю, что запрещал тебе это говорить и делать. микаса вскинула глаза. увидела русые волосы, почувствовала запах табака и пьяно заплакала. под плотно сжатыми веками, пытающимися  удержать слёзы, шумело море и летали птицы. микасса протянула руку, чтобы поймать упавшее перо одной из них, но вместо этого скомкала на чужой груди плотную ткань рубашки. девушка почти истерически отшатнулась, часто задышала, готовясь закричать, как вдруг закрытые глаза резанул отблеск зелёного. микаса отчаянно выдохнула, боясь не успеть за хмелем, таявшим в ночном холоде: – я люблю тебя, эрен. жан молча расправил на груди рубашку. – пойдём домой, микаса.