Cool Girl, Gone Girl

      Сердце больше не замирает при её виде - должно быть, дело в том, что тело её теперь бездыханное и нет даже малейшей надежды на то, что она распахнет обжигающую голубизну глаз и снова взглянет на него.       На краткое мгновение им показали её тело: идеально ухоженное, в белоснежном свадебном платье и усыпанное украшения с рубинами. На лице - маска Предвестника, напоминание, что каждый из них так или иначе окажется отправленным на тот свет раньше своего предначертанного времени.       Вот и всё. Синьора замерла в блаженном и нескончаемом сне. Её тонкие черты лица расслаблены, а ладони сложены на груди в трогательный замок.       Он хочет видеть её в боли, за то сколько он вытерпел; он хочет её поцелуя, чей вкус черники притупился в воспоминаниях; он хочет воскресить её и перерезать ей горло собственноручно и забраться пальцами внутрь, он хочет слизывать кровь с жаждой путника в пустыне; он хочет ходить в театр на самую нелепую и скучную постановку лишь для того, чтобы услышать её тихий смех вновь.        - Отвратительно, да?       Панталоне скосил взгляд направо, туда, откуда раздавался голос: Дотторе в официальной форме Предвестников, с редким равнодушием на лице.       Если бы банкир был в адекватном расположении ума он бы понял, что такое выражение редко свойственно моложавому лицу, но сейчас именно это выражение лица зажгло пламя раздражения, что Панталоне так старался потушить. Всё, что он мог себе позволить - незаметно прикусить язык. Конечно, он не боялся пререканий с доктором, но выставить себя посмещищем на виду всех предвестников - совершенно иное дело.       Отвратительно что? То, что она там, а не ты? То, что пока все вы отсиживаетесь в Заполярном, она погибла жалкой и недостойной её смертью? Что Царица в очередной раз отбросила человека как использованный инструмент? Или, может, то как цеплялся Панталоне за неё, хотя знал что оба подписали долгосрочный смертный приговор? То, что не такой бесчувственный и сумасшедший как ты?       Уголок губы доктора приподнимается, как только он заметил еле заметные желками раздражения на вычурно спокойном выражении лица. Наслаждается проблесками эмоций.        - Она бы предпочла алое платье.       Розалин действительно любила красный - красные помады, красные платья и туфли, красные камни на украшениях. Красная кровь.       Алые глаза смотрят на него безучастно, словно он - часть интерьера, мебель, не обладающая никаким замыслыватым узором. На фоне бледной кожи они будто кровь пролившаяся в чистейшем снегу Снежной. Он не может отвести взгляд. Нет, не алые, ведь..       Прежде чем крышку гроба закрывают, Колумбина поправляет упавшую прядь с лица Синьоры. Панталоне не подходит ближе, хотя, вероятно, другие предвестники этого от него ожидали: мысль о приближении к ней, но уже не совсем ней в каком-то плане, выводила из себя - как она могла так рано покинуть его? Их? Великая мечта Царицы всё ещё далеко, все ещё не в досягаемости.       Крышка гроба бесшумно опускается, а на неё - десяток роз, что будут заморожены и прекрасны целую вечность. Половина дня - цена верности Царице. Двенадцать часов - не больше, не меньше.       Панталоне развернулся и мерными шагами вышел из зала - её гроб, застывающий во льда, совершенно одинокий на вид, как и она сама, не то зрелише, которым бы он любовлся часами.       Он слышит легкий стук каблуков за собой и ускоряется, несмотря на то что знает, чтобы он ни сделал от него не отстанут. Лишь рука в кожаной перчатке сжимается в кулак, сохраняя самообладание владельца. Заходит в своей кабинет и останавливается, отсчитывая до пяти. Раз, два, три, четыре, пять.       Дверь бесшумно открывается и захлопывается с легким скрипом дорогого дерева.       Панталоне не нужно даже оборачиваться, чтобы понять кто это. Он вопрошает мерным, строгим голосом:        - Кто впустил тебя вне рабочих часов в мой кабинет?       Безумный доктор стоял небрежно, закинув руку на бедро, словно это была его неряшливая лаборатория, а не минималистичный офис девятого предвестника.       Дотторе наклонил голову вправо, в купе с его маской выглядело совсем по-птичьи.        - Честно говоря, я впустил себя сам, - довольно самодовольно ответил доктор, - пришел проверить как мой коллега переживает потерю.       Пришёл поглумиться? Может быть, или как всегда понаблюдать за чужими страданиями с равнодушием учёного перережающего глотки неудачным пациентам. У таких как Дотторе нет души.        - А у тебя самого она есть? - послышалось тихим голосом Синьоры        - Что бы подумала Синьора увидев тебя таким?       Панталоне со свистов вдохнул воздух, одинокий стук каблука послышался совсем близко: развернись Панталоне, то он бы стукнулся об остроносую маску доктора. Ему она идет - Дотторе пристало сувать свой нос куда ему не следовало.        - Ты убьешь себя с горя, Панталоне? - интересуется он, звонкий голос разбавляет шум вьюги за окном.       Маленькая змейка обвивает шею титана, шепча на ухо правдивые и болючие слова яда.       Ему не нужно срывать маску с доктора, чтобы увидеть маникальный блеск алого - жадный, как сам Панталоне до моры. Он подходит ещё ближе, справа, в зону досягаемости, заглядывает за плечо.        - Если человек решит уйти, ему даже и не нужно убивать себя. Достаточно лишь стать шелухой, обёрткой того человека, которым он был. Все цели, устремления канут в лету и он станет ведомым, самой жалкой ячейкой общества.       Ему не нужно её срывать - и всё же в первые в жизни Панталоне не получается контролировать своё тело: ладонь в перстнях затмевает плоскость маски и срывает её, не обращая внимания на сопротивляющиеся рвущиеся застежки и петли. Панталоне хочет смотреть в глаза этому наглецу, он хочет видеть неприкрытое насмехательство, он хочет знать что у него в голове.       Всё, что он добивается это то, что алые глаза распахиваются чуть шире.        - Было бы занимательно увидеть тебя таким... жалким.       Такой же смертный как он, но возомнивший себя наравне с Богами. Панталоне обожал ненавидел такую самодовольностью. Из-за таких бездушных, чтедушных как он, Синьора похоронена под слоями льда и снега. Он хочет расколоть этот фарфор неприкосновенности, заставить истекать кровью.       Дотторе не пытается уклониться, когда кулак банкира с увесистыми перстнями замахивается на него - может, конечно, но не делает этого - и этот факт унизительнее любого мерзкого слова, которым он мог кинуть в Девятого. От силы удара он отлетает на пол: свадебное кольцо расцарапывают молочную кожу, стекая тонкими капельцами ко рту - лучше всякой помады.       И на эту секунду - секунду наполненную всем тем беспричиным насилием, что Панталоне презирал всю свою жизнь, красная пелена гнева, окутывшая его, освободила его. Не было никакой никчемной девицы, что строила из себя не пойми что, а умерла от какого-то тшедушного клинка, как и все до неё. Не было никакого великого плана и предназначения. Была только злость - и красивое лицо напротив, что было изувечено им, что требовало ещё больше боли насмешливостью в алых глубинах.       Панталоне цепляется за эту злость, злость наносит удар, ещё удар. Ногами меж ребер, потом - в солнечное сплетение, сажая прекрасные бутоны цветов на тонкой коже. Дотторе хрипит от боли, как побитая собака, к последующим ударов уже пытаясь минимизировать ушерб, прикрываясь ладонями, чей эфермерный хруст костей Панталоне слышит набатом в ушах.       Панталоне видит свою нависающую тень над доктором - большую как мир, но воспринимает себя лишь как злость. Дотторе пятится назад, пока не упирается в кушетку, что блокирует пути отступления. И, замерев, разражается смехом.       Он смеётся, смеётся и смеётся своим звонким смехом полной непонятного детского восторга - смех отдается эхом в опустушенном яростью сознании Панталоне. Ему так к лицу его безумие, в котором он так искреннен. От смеха бледная лазурь волос разливается по сатину, как голубеющее небо поедающее тьму ночи. Разбитые губы растягиваются в улыбке, словно чтобы не сделал Панталоне - все предугадываемо, ведь он простой смертный - очевидный, предсказуемый, иррациональный.       Она смотрела на него насмешливо, будто он просил ответной любви не у человека, а у необъятной и великолепной скалы, несоизмеримой с жалким человеческим сердцем.       Словно она не такие как он.        - Ненавижу, - цедит Панталоне, опуская на колени без побитым доктором.       Ему кажется единственным способом снять это никчемное ощущение беспомощности, слабости, ненависти это сомкнуть ладони на чужой шее.       Кончиками пальцев он чувствует позвонки, трогательно торчашие из-за худобы. Дотторе хрипит и елозит, как червяк разрубленный напополам, замирает, когда чужие пальцы без жеманностей перекрывают поток воздуха.       На пурпуре сатина медленно умирающий Дотторе выглядит так, что у Панталоне становится сухо в горле. Эфемерная власть в его сжимающих ладонях раздражающе ускользает, заставляя давить всё сильнее. Ячмень волос, серые глаза... Всё что он хотел это... Склоняется ближе, ловит ртом чужие попытки вздохнуть. Ладони Дотторе царапают дорогую кожу перчаток в попытке освободиться, а выражение лица теряет свою адекватность - слёзы проступающие от усиленных попыток вздохнуть хотя бы каплюшечку воздуха.       Как он искреннен в этот момент, думает Панталоне, всё чего он хотел это искренность. Расслабить хватку оказывается непомерной задачей - слезы, кровь, слюни перемешанные на лице идут ему больше, чем любой изумруд. Лишь закатывающиеся глаза и больные толчки в плечи заставляют его выйти из транса, оторвать свои руки от чужого горла, оставляя за собой ожерелье синяков чуть выше портупеи.       Доктор оклемывается быстро и смех возвращается к нему хриплыми редкими смешками - потирает горло, практически любовно, а второй ловит руку Панталоне всё ещё замершую в нескольких сантиметрах от его горла. Кладет её на собственную щеку, размазывая кровь от разбитой брови и ластится так сюрреалистично доверчиво, как кошка к гладящей её руке.        - Ты можешь сделать со мной всё то, что желал сделать с ней.