`inter arma silent leges`

чуя знает, что дазай умеет стрелять. дазай знает, что чуя умеет стрелять тоже. наматывает бинты, проверяет магазин и повторяет: 'сквозные'. мантра. молитва. попытка уверовать в то, что все раны, чуей нанесенные, идут по касательной. рикошетом – в худшем (не)возможном случае! – отбиваются от потресканного мрамора, пролетают со свистом на грани слышимого, и всегда, всегда, всегда попадают мимо. рассекают воздух, расстреливают бесплотных духов, пачкают зыбкий белесый вакуум. выстрел в небо – показательная глупость. дурость. ребячество. дазай бережет патроны. (разве?) чуя если стреляет, то очередью, дробью, сразу опустошая магазин. звон гильз отдачей по телу – чуя ловит его, стоя босыми ногами на влажной от крови земле. прикусывает язык. жаль оставлять мелодию без танца. дазай подхватывает ритм. заводится с полоборота, с разгону ныряет в прорубь. у чуи, когда он с оружием в руках, глаза именно такие. у накахары – особенная музыка, выстрелы в такт, приглашение на танец. осаму разряжает обойму в мертвое тело. оно забавно вздрагивает, и дыхание дазая практически приходит в обычный размеренный ритм. конвульсии – разновидность танца. – ты не знал, чуя? мерзлый колодец идёт рябью, и глаза накахары застывают на стоящем напротив. – не знал чего..? чуя не успевает закончить предложение, кончик языка одновременно жгут 'обмудок' и 'урод'. дазаю этого достаточно, чтобы захлебнуться самодовольством. – какие бывают ранения? от огнестрела. – болезненные. одного взгяда на губы дазая хватает, чтобы перенять с них немного яда. чуя криво усмехается. – впрочем, тебе лучше знать. – кивок в сторону багряных бинтов, – или это от чего-то другого? тогда к чему прятаться? щёку чуи жжёт удар. след от ладони расцветает светло-грязным красным цветком, и дазая всего разрывает от мерзости. от слабости. от того, что там, под бинтами, действительно нет ни одного шрама от пули. чуя надеется перехватить запястье дазая перед следующим ударом. шипит, тянет издевательски: – ладно, ты прав, у наших врагов действительно страшное оружие.. прости, прости, всё ещё не могу понять, как им удалось тебя ранить? чуя тянется ближе, и осаму почти ощутимо вдыхает железо и серу. – или правильнее будет спросить, почему ты разрешил им себя ранить? накахара слышит щёлчок затвора и смеётся. гадко, ржаво, сплевывая кровь и гниль. дазай и сам не понимает, почему. чем он заслужил сталь у виска? кровоподтёки, плевки и смытое золото на руках? – это просто их роспись. – улыбается ослепительно, – прощальный автограф. – с твоей-то страстью к письму, – фыркает накахара, – удивлён, почему их так мало. они оба ненавидят холодное оружие. дазай немного сходит с ума, когда чертит иероглифы кухонным ножем. темное дерево расходится белыми полосами, покорно следуя движениям лезвия. осаму думает, что его всё устраивает. осаму знает, что каждая высеченая линия – шаг к тому, чтобы отточить собственный автограф до болезненного совершенства. чуя голыми руками ломает катану. она впивается в ладони, вымачивает старую сталь свежей кровью, и накахара, сука, клянется уничтожить всё оружие, кроме своего глока и дуельных револьверов. не хватает ни бинтов, ни пороха. чёрный металл считывается подушечками пальцев как холод и искры. дазай горд тем, насколько хорошо стреляет. дазаю пристыжен тем, что на теле чуи всё ещё нет оставленных им шрамов. – 'у нас секундантами будут жизнь и смерть...' накахара хмурится. – хуево звучит. почти как стих. осаму улыбается, кроша зубы. – он самый. прочесть? –  избавь меня от этого кошмара. – тогда мне придется себя убить, – произносит сладко-сладко, избито-насмешливо чуя думает, что окончательно охладел к подобного рода глупостям. чуя думает, что железа в его организме достаточно, чтобы не окисляться от внешних раздражителей. чуя думает – и проигрывает своим мыслям, слышит решающие щелчок и свист. за каждую секунду молчания накахара отдает дазаю вечность превосходства. – ..будь добр. после внушительной паузы просьба не звучит серьёзно, не звучит достойно. жалко как-то, рвано, невзначай. осаму прищуром глаз обещает исполнить просьбу, осаму греет руки над остывающими телами и прикидывает, какое время выбрать для собственного выстрела-прыжка-лезвия. барабан минует одинадцать позиций и останавливается на апреле. чуя – нехотя тающий ранней весной лёд, горящие хризантемы и бронза-ржавчина. осаму играет сырыми гильзами и представляет, что будет чувствовать накахара. потерю? ликование? страх? благодарность? оставить его наедине с мыслями, вложить в руки однозарядный пистолет и наслаждаться дуэлью. – в любом случае, мой секундант – жизнь, ублюдок. – плюет чуя, всё же принимая правила игры – ты прав, — ослепительно, как взрыв сверхновой секунданты не судьи, а дуэлянты не бессмертны – они оба проигрывают, едва оголяя оружие. отдача оседает на руках дрожью и осыпавшимися кусками тёмного лака. обе пули навылет, и обе – рикошетом. это так странно, так дико, но им ли не привыкать?   чуя знал, что дазай умеет стрелять. дазай знал, что чуя умеет стрелять. лучше было бы не делать этого вовсе, но разве находился кто-то сильнее своих возлюбленных, страстей и оружия? остывающие тела нарекают брошенные дуэльные пистолеты судьями. те не знают, как назвать исход с двумя проигравшими, потому сходятся на ничьей. остывающие тела нарекают брошенные дуэльные пистолеты судьями. те не знают, как назвать исход с двумя проигравшими, потому сходятся на ничьей. ни дазая, ни чую, конечно, такой исход не радует – но разве могут они возразить, немые, будто истина, привыкшая молчать среди оружейного звона*? в следующем апреле бродячие псы сломают зубы о поросшие мхом кости, тяжелые ботинки и пистолеты с отсыревшим порохом внутри. их скулеж – реквием, достойный худших из недостойных. память о них будет жить столько, сколько живёт сталь.