Эффект бабочки

— Аня! Нэт! — резким голосом подзывает Раф. Чертовы дети! И пигалица эта едва семнадатилетняя, и здоровый лоб Чен — даже не верится, что вот-вот ему стукнет двадцать два. Одно слово: дети! Носятся по арене, детей — настоящих — пугают, он заходит в четверной лутц — эта тоже лезет, падает, лезет, падает. Кто б не падал на ее месте! Они вдвоём за одну тренировку столько напрыгали, сколько некоторые за всю карьеру не сдюжат. — Что за бешеные скачки? — полушутя, по-русски интересуется он у Ани. Нейтан возмущённо хлопает глазами: ненавидит это, когда они начинают вдвоём и в его присутствии. — Синхронный олимпийский прыжок, Раф, — смеётся несносная пигалица. Нэт, услышав знакомое слово, кивает, словно болванчик: — Олимписька! — повторяет он, силясь скопировать Анины интонации. Аня прыскает, давясь от смеха, тренер и сам еле сдерживается — Чен и русский язык абсолютно несовместимы. Года два девчонка с переменным успехом пыталась его обучить, ещё когда совсем маленькие были оба, и после каждого неудачного захода жаловалась: «Рафаэль Владимирович, он безнадёжен». В конце концов, все осталось на уровне повторения глупых фразочек, которые мелкая придумывала с потрясающей изобретательностью. — Сам ты писька, Нэт! — отмахивается тренер, и Аня взрывается истерическим хохотом. Он не выдерживает — посмеивается вместе с ней. Никогда, кажется, не надоест. — Это шутка? Можете повторить? — бедный парень на своем английском пытается от них чего-то внятного добиться и включает переводчик на телефоне. — Это не переводится, — переходя на язык, понятный всем троим, сливается Раф. Пусть эта сама потом объясняет Чену про всякие письки, — Тренировка окончена! Закатываться и в зал, — добавляет он. Иначе синхронное безумство не прекратить. Оно понятно, конечно: сезон легкий, по сути, один старт — не считать же за старты веселые покатушки в треть силы, которые они устроили на национальном чемпионате и местных турнирах? Мир да, получился слегка напряженный: Нэт откапывался после неудачной короткой — свалился с какого-то перепуга с лутца и пропустил вперёд японцев. Девчонка спокойно: и короткую с тройным акселем, и произвольную с двумя флипами. «Я посчитала», — сказалa.«Больше не надо». Верил, хотя россиянки в затылок дышали. И Косторная со своими акселями вполовину Анькиного роста высотой, и Трусова с пятью четверными рвалась выиграть хотя бы произвольную. После мира чуток притихли оба, а теперь опять, энергия ключом и через край. До Олимпиады чуть ли не год — а они, понимаешь ли, уже победный марш репетируют. В шоу их собирался сплавить — так и там же убьются! Чертовы дети. Это было самое странное и совершенно нелогичное решение в его тренерской карьере — ее взять. Нет, видел — маленькую, на каком-то своём мастер-классе, даже поговорил тогда с родителями, пригласил в группу: девчонка была ладная, смышлёная не по годам, фактурная. Каталась старательно и с удовольствием. Показалось, что будет толк — не в одиночном, так в парном или в танцах, с такой-то выразительностью. Попробовал бы, если что, передал бы коллегам по цеху. Устроил. Отказались: девочка привязана к тренеру, да и родители к переезду в Штаты не готовы. Оно понятно — трое детей, дорогие тренировки, да и жить дорого, опять же, визы. Семья по российским реалиям небедная, но то по российским. Ну, его задача была предложить. А потом свалились как снег на голову: эта пигалица десятилетняя и ее мама. Выгнали из группы, сказали, тройной не прыгнет — и говорить не о чем. Велика беда! Что в России, школ мало, помимо Тутберидзе и ее группы? Группа, конечно, перспективная — видел. Ну, в конце концов, если там сказали, что нет потенциала, не прыгает — можно в парное, в танцы перейти, возраст самый подходящий. — Не хочет, — пожаловалась мать, — Ни в танцы, ни в парное, ни в другую школу. И бросать не хочет. — А я-то причём? — он и в самом деле не очень понимал, что забыл в этих их семейных проблемах. Капризничает девочка, десятилетка — что, нечем приструнить? — Аня вас вспомнила и очень просилась, — пожала плечами Юлия. Он еле сдержал невольный вопрос: это ж как просилась, что мама аж в Штаты с ней полетела показываться, предварительно оборвав ему все каналы связи? Проследил за ее взглядом на каток — и почему-то понял. Пигалица, которую он туда выпустил больше для возможности разговора тет-а-тет с матерью, чем ради просмотра, отбивала все части тела, пытаясь зайти в тройной. Плакала, хмурилась, кулаки сжимала — но шла в новую попытку. Боевая, значит. — Для неё это серьезно, — словно прокомментировав его мысли, тихо заметила мать. Наверное, что-то задела внутри тогда эта мелкая. Иначе почему вдруг он назвал цену в три раза меньше своей почасовой ставки и все-таки ее взял? И ни разу не пожалел. Мелкая словно понимала, что ее не очень-то хотели брать в эту группу и первое время совсем не отсвечивала. Получив задание, тихо старалась где-то в дальнем уголке, что называется, до талого — пока он, сжалившись, не давал ей что-нибудь новое. Все ждал, что разозлится, выпустит зубы, раскапризничается. Или мать, тихой тенью присутствующая на тренировках, подойдёт с претензией. Не дождался. Мать доверяла. Мелкая оказалась упрямой и гордой — в чем только держалась эта ее сила? Ростиком была едва выше борта. Нейтан тогда был для неё почти что божеством. С кем-то общалась, а на него только зыркала, и то тайком. С благоговением. Ещё бы: он-то в свои десять уже первенство страны выиграл, стал самым юным чемпионом. А в то время уже тренировал четверные прыжки, собирался с ними в новый сезон. Тогда казалось безумием: думать о ней так же, как когда-то о нем. Он же тоже был спонтанным и финансово невыгодным решением, его он вообще бесплатно тренировал, но там хотя бы логика была: мальчик действительно выдающийся, а пигалица… А пигалица-таки сдюжила свой первый тройной тулуп. Больше от страха, чем в результате тренировок. Нэт, добрая душа, решил девчонке помочь: подъехал в конце тренировки и позвал в параллельный прыжок. А эта так разволновалась, что вдруг вкрутилась — и выехала. Сама не поняла. Потом смеялась, тысячу раз пересказывала: «Пойдём, прыгнем!» — она смешно копировала, как Нэт, считавший, видно, что русская, да ещё такая маленькая, по-английски ни бум-бум, выговаривал ей каждое слово почти что по слогам и для верности махал руками. Тот тоже потом смеялся: только через несколько недель, когда Аня, наконец, решилась заговорить, узнал, что шпарит она только в путь. Следующие месяцы Раф еле успевал за ее прогрессом: «Пойдём, прыгнем» превратилось во все остальные тройные, в каскады 3-2, в каскады 3-3… И первенство она своё выиграла, не в десять, в двенадцать, в федерации даже просить не пришлось о спортивном гражданстве — сами приперлись. «Пойдём, прыгнем» в один прекрасный день стало ее первым четверным прыжком. Да, пробовали — на удочке, больше ради ее блажи, чем на что-то рассчитывая. Но почему-то когда выехала тогда, в первый раз, даже не зная, не предполагая, что выедет потом ещё и в программе тоже сможет, понял: будет олимпийская медаль. И улыбался — почти по-отечески, когда, сияя и смеясь, она поехала отбивать Нэйтану пятерню, а тот, обняв, оторвал ее ото льда — под возмущённый протест, разумеется. Мелкую поднимать было строго запрещено. Страшно ей. Четверной — пожалуйста, а это — страшно. Может, и позволял им иногда чересчур много, не одёргивал лишний раз, когда, как сейчас, зарывались, казались себе непобедимыми и рвались куда-то вихрем, выкручивая на максимум силы. Смотреть было порой страшно — стихия. Пекин уже даже мысленно завоевали, так им хотелось даже не медалей, медали — это было «о, барахло», выражаясь Аниным наречием. Этим словом она тоже над Нэтом извращалась. Он даже ляпнул про своё «бараклоо» в каком-то из интервью, и журналисты потом растащили этот позор на цитаты. Не соврал мальчик: куда важнее, казалось, для них вот это «Пойдём, прыгнем» — после гала, под восторженные овации или даже почти без оваций — как в Стокгольме. Главное, что вместе. Дети. Они навсегда останутся его детьми. Сейчас на душе у тренера было тревожно и странно. Тутберидзе считала, наверное, что перспективную спортсменку он у неё внаглую увёл. Причём первые два года она об этом почему-то не упоминала нигде — он даже помнил, с каким пренебрежением та о Щербаковой отозвалась, когда, спустя пару месяцев после перехода Ани в его группу, встретились с Этери на катке. Она искала дочке тренера по танцам — и аж в Калифорнию за этим примчалась. И к нему заглянула, якобы поболтать. Долго смотрела на Аню, отрабатывающую вращения, а он молился тогда, чтобы та не рванула очертя голову прыгать. Она могла, знал же, что обижалась на бывший тренерский штаб — за то, что выгнали из группы и списали. А от обиды всегда появляется дурацкое желание доказать, продемонстрировать, что в тебе ошиблись. Он тоже уже хотел, разделял это желание со своей спортсменкой, даже просто из банальной вредности хотел. Но знал, с высоты своих лет, наверное: козыри нужно держать в рукаве. Всему своё время. Аня Этери Георгиевну все-таки увидела, подъехала, поздоровалась и зачем-то долго и внимательно на него посмотрела. Он качнул головой — нет, истолковав ее взгляд, как вопросительный. А мелкая пигалица все равно поехала прыгать. Сначала ужаснулся, а потом чуть не рассмеялся: она старательно лупила каскады 2-2, хотя могла бы уже парочку тройных показать, авось вышло бы выехать и сошло бы за доказательство. Этери быстро потеряла интерес: — Не выйдет из неё. Спортсменка второго эшелона, — заявила женщина, — Только время своё потратишь. Даже намекнула ему ещё, что не умеет он, мол, стратегически мыслить. Может, и не умел — раз взял. Даже идиотом себя в тот момент почувствовал. Но мелкая уже прочно обосновалась в его сердце, и те слова он почти насилием над памятью выбросил из головы. В конце концов, тройных-то Этери не увидела. Когда Аня на юниорском этапе гран-при приземлила четверной лутц и обошла Трусову — и по баллам, и по праву быть первой, Этери вдруг заявила, что «за Аню рада, как за свою, потому что тоже ее учила». Может, и правда была рада — свечку не держал. С другой стороны, она умная женщина, должна была понимать, какая реакция общественности будет ответом на ее слова. А следом была информационная атака: русские журналисты тут же досочинили, что четверные Щербакова начала тренировать ещё в Хрустальном, что ее там научили — а потом она сбежала в Америку, и дальше уже про ребра, которых ей не ставили ни на одном старте, про мнимые недокруты, про традиционные «грибы», про родственников в федерации Штатов… Там, дома, Аню хотели обратно — если не выступать за Россию, так хотя бы считать ее тренирующейся в русском штабе и всем им обязанной. Даже спросил у неё, честности ради, хочет ли — туда. Вернуться триумфальным маршем. Посмотреть, как повернутся лицом и встанут на колени те, кто когда-то повернулся к ней спиной. Когда-то он сам о таком мечтал, понял бы — если бы ушла. — Рафаэль Владимирович! — искренне возмутилась мелкая, — У меня с памятью все в порядке. И с чувством благодарности — тоже. Растрогала его тогда эта пигалица, почти до слез, своей детской преданностью и удивила одновременно — совершенно взрослой дальновидностью. Может, даже мудростью. Словно знала уже, в ее-то сопливом возрасте: с колен любить не будут. Будут петь в уши, назовут примой, обласкают уязвленное самолюбие, но стоит раз упасть — отвернутся снова, оболгут, выпотрошат с злорадной улыбочкой. Вскоре даже был шанс в этом убедиться: на финале Гран-при, куда Аня ехала в статусе фаворитки юниорок, вышла осечка. Пятая. Случается. И с Нэтом случалось. И вообще со всеми. Иногда это совершенно необъяснимо: спортсмен только-только выехал на старт после шестиминутки, а он уже стоит за бортом и видит, что чистый прокат будет, обязательно, но, к сожалению, не сегодня. Дело не в подготовке, не в навыке и даже не в спаде физической формы — просто лед скользкий, конек тонкий. Забыть, как страшный сон. Подняться и идти дальше. Назло. Других советов он не знал. Аня в короткой упала с дупеля, который прыгала на тренировках с закрытыми глазами и из любого положения. Испугалась сама, удивленно лупила глазами, на автомате делая шаги и спирали, еле-еле вывезла флип, недосчиталась оборотов во вращении, на лутце ошиблась в выезде — осталась без каскада, перепутала ноги в дорожке — сняли уровень. Шестое, последнее, место. Беспрецедентно плохое выступление. Провал Анны Щербаковой и триумф российских одиночниц. «Чистый хвост»: почему Анне Щербаковой не везет на крупных стартах. Стоит ли россиянкам опасаться Анны на юниорском чемпионате мира? Жестокая конкуренция в женском одиночном катании: Щербакова выбыла из игры? Ему не надо было спрашивать, читала ли она эти глупые бредни. Увидел на утренней тренировке — читала. Подзывал ее несколько раз к борту, увещевал, уговаривал: надо бороться, надо доказывать. Без падений не бывает побед. Не помогло. Прогон под музыку проехала на «отвали», лишь обозначив связки, заходила на прыжки — падала. Доказывала, да не то, что требовалось. Себе самой доказывала, что ничего не стоит. И с каждым новым элементом эта уверенность в ней крепла, она словно удовлетворялась падениями, радовалась им. Три минуты пятьдесят секунд. Это было хуже, чем брать в одну группу с Нейтаном Ченом малявку без тройных. Выучить, выкормить эту малявку, чтобы потом, за какие-то считанные минуты она себя угробила. И если вчера все эти глупые желтые заголовки он считал просто бреднями оголтелых стервятников, смакующих чужую неудачу, то, теряя ее с каждой секундой этого ужасного проката, он все больше сам погружался в неверие. Считанные минуты до разминки. Все у бортика: разогревают мышцы, проверяют шнуровку на ботинках, включают в работу ноги. Ани нет. Лично проводил в раздевалку, словно боялся, что сбежит. Глупость, конечно, с другой стороны, ей было всего четырнадцать — кто знает, что придет в голову девочке-подростку. Не выходить на шестиминутку было нельзя. Регламент. Он, плюнув на все, вломился в раздевалку. Забрать, вытолкать, любой ценой заставить. Не позволить себя доломать. Мелкая сидела на скамейке. Одетая, завязанная, но с места двигаться не собиралась. — Я не выйду, — заявила с порога, даже не удивившись его появлению, — Снимите меня. Он хотел было что-то возразить, опять завести прежнюю сказку про преодоление трудностей, но та безразлично махнула рукой: — Не надо. Не говорите. Я никому ничего не хочу доказывать. Простите, Рафаэль Владимирович. И он замолчал, не успев сказать даже слова. Это было выше его сил, его возможностей. Человеческих и тренерских. Вдалеке из-за подтрибунка слышался шум, суета: три минуты до выхода. Как за три минуты починить душу, раскрошенную на тысячи осколков? — Анья? — послышалось за спиной. И этот приперся, его только не хватало. Даже оборачиваться не надо, чтобы понять, кто говорит: только один Нэт мог так безбожно исковеркать ее имя, — Анья, разминка! — встревоженно позвал парень. Прибежал аж с трибун, задыхался, почувствовав неладное и, ворвавшись в комнату, сел перед ней на корточки. — Разминка… Тебе пора, — растерянно уговаривал он. Их двоих девчонка твердо вынести не могла, разрыдалась, горько, громко. — Бараклоо, Анья, — безуспешно повторял Нэт, пытаясь, видимо ее насмешить и теряясь — потому что впервые в жизни его ломаный русский не вызвал у нее даже тени улыбки, даже малюсенькой усмешки сквозь слезы, — Stupid бараклоо… Very stupid. — Нет никакого смысла, Нэт, — вытирая глаза ладонями, покачала головой девчонка. — Там тебя ждут, — парень указал глазами на выход к арене, — И я жду. Здесь, — он покопался в карманах и вытащил несколько разноцветных оберток. Его вечные китайские конфеты. Похожи на jelly beans, но даже близко не они. Раф закатил глаза: нашел что предложить. Эти конфеты кроме самого Чена, кажется, вообще никто из группы не ест. — Получишь подарок за плохой прокат, — глупо улыбнулся Нэт и, кивнув, на обертки, добавил, — Будет твое бараклоо. — Я не стану кататься за конфеты! — возмутилась девчонка, — Тем более, за такие отвратительные. — Договорились, — пожал плечами Чен, — Не только конфеты. И, подхватив ее под локоток, поднялся на ноги. — Пойдем, Анья, — тихо и твердо позвал он, — Надо идти. И девчонка почему-то пошла. На ходу вытирала слезы. Успела в аккурат к выходу на разминку, бросила в руку Рафа чехлы и кофту, кое-как размяла прыжки, подъехала — он, как смог, салфеткой, смоченной в воде, поправил поплывший макияж. Следом сразу был ее прокат — откаталась плохо, грязно, раза три упала. Ему уже было плевать. Чудом вышла, купившись на дурацкие Ченовские конфеты, чудом выдержала прокат и кисс энд край с позорными оценками. Он молчал, боясь опять что-нибудь испортить. А вечером увидел все-таки обещанный подарок Чена: в его инстаграме красовалась фотография, вернее, коллаж из двух — Нэт на своей первой олимпиаде, Аня, сегодня, после первого в ее жизни финала серии Гран при. И подпись: Little Anna Scherbakova, her first JGP and Nathan Chen, his first Olympics. Congratulations 5th place! Amazing! P.S. Bottom of barrel skaters lol Он действительно был зол за эту дурацкую выходку Нэта. До того, как их двоих увидел, безобразно веселых, довольных своей дерзостью. В этом, наверное, тоже была молодость: смеяться в лицо неудачам. Когда он сам ничего не смог ей предложить, кроме как сжать зубы и драться, словно только в победе крылся смысл, словно позор и провал обязательно нужно было стереть из своей памяти и из памяти окружающих, доказывая свое право быть первым до хрипоты и бессилия, Нэт сделал прямо противоположное: увековечил их худшие старты, словно в этом тоже был повод для гордости и праздника. Конфеты вместо медали. Поздравления с пятым местом. Может, и было в этом что-то иронически праздничное, хотя бы из-за исключительности: в конце концов, настоящие медали они получали куда чаще конфет, и побеждали тоже чаще, чем проигрывали. И Аня на репетиции гала казалась победительницей — улыбалась, сияла, прыгала. Ей не нужно было доказывать. Свои конфеты она, бесспорно, выиграла. И все-таки он тревожился за нее — даже сейчас, когда такие драмы давно были позади. Казалось, тот случай наглядно продемонстрировал еще кое-что, кроме того, что за любой провал, за любую осечку ее будут клевать — те, кого она, оставшись дома, считала бы своими. Это кое-что было, отчасти, прописной истиной: не справится он один. Когда-нибудь настанет момент, что не справится, и ей нужен будет кто-то другой — как оказался нужен Нэт, чудом оказавшийся рядом в тот миг, когда у него самого опустились руки. Казалось, этого все ждут. Тем страшнее казался грядущий олимпийский сезон.