Эффект бабочки

До ее появления в группе он мало что вокруг себя замечал. Или, может, так сейчас кажется — все-таки со временем детские воспоминания притупляются и размазываются. Факт в том, что такое ощущение сложилось: до нее любил только фигурное катание. С трех лет, когда еще толком даже не говорил и не понимал происходящего вокруг, и всю жизнь. Не сказать, что это было рутиной или вынужденностью: горел, кайфовал, сколько себя помнил. Даже умудрялся мимоходом заниматься… Да чем он только не занимался! Хоккей, балет, гимнастика… Мама старалась его всунуть везде — говорила, что где-нибудь да точно выйдет толк. Ему хотелось, конечно, чтобы именно в фигурном катании. Там хотя бы не пытались уронить и прижать к борту и не заставляли носить лосины. Странный мэтч, когда то, чего настойчиво хотели родители — чтобы был спортсменом, совпало с его собственной мечтой и желанием. Он хотя бы не чувствовал себя виноватым или загнанным в тупик, когда мама занимала деньги, чтобы купить новые коньки. Разве что чуть-чуть, за то, что росла нога, пусть и знал, конечно, что такие вещи не зависят от личного волеизъявления. И так терпел до последнего, потому что к концу сезона ботинки обычно уже жали в большом пальце, и еще бы терпел, но после летнего перерыва стопа росла сразу на размер или два, скрыть было нельзя, хромал, хмурился, и мама тотчас приказывала не дурить и снять. — Растешь, как бамбук, Нэт, — шутливо укоряла она, улыбалась, а по лицу видел, что уже считала и прикидывала, как бы выкрутиться на этот раз. Фигурное катание — спорт не для бедных. Вернее, не так. Фигурное катание — спорт для богатых. Коньки, костюмы, тренировки — много тренировок, дорогая страховка… Для семьи иммигрантов, содержащих пятерых малолетних детей, это был слишком огромный груз. Но, наверное, тогда, в детстве, когда по большей части тренировался самоуком на спортивных площадках и массовых катаниях, когда выступал в убогих костюмах, которые шила мама, когда на больших пальцах синели и отваливались ногти оттого, что упорно донашивал старые ботинки, именно тогда, кажется, он научился не искать себе оправданий. Это было слишком просто и слишком жалко — бросить, сославшись на нищету. Что еще было всегда — чувствовал себя другим. Не изгоем, не лузером, просто немного не таким, как все остальные в группе. Это не ушло даже тогда, когда другими по идее должны были стать все, даже тогда, когда костюмы шила уже не мама, а Вера Вонг, когда появились первые деньги, контракты, когда начал ловить на себе восхищенные и порой какие-то раболепные взгляды. Все равно он не мог себя изменить. Мальчишка Нэт из Солт-Лэйк Сити, который не может себе позволить поехать на сборы куда-нибудь в Швейцарию. Мальчишка Нэт, ночующий в машине. Мальчишка Нэт — на птичьих правах, потому что не может платить за занятия. Анья тоже была другой. — Где твоя мама? — по слогам спросил он, когда, после утренней тренировки, она не уехала, как остальные, а осталась сидеть на трибуне, достала какие-то учебники и уткнула в них свой маленький нос. Ему казалось, что она не говорит, потому что не знает английский, так что вот уже несколько тренировок подряд они странным образом общались совсем без слов: где-то ближе к концу занятия Анья начинала сверлить его пристальным взглядом. Ждала. Он подъезжал, махал ей рукой — мол, пойдем. Они прыгали. Мелкая разучивала тройные, а Нэт… Честно говоря, он сам не понимал, зачем вообще это делал. — Мама? Мама уехала на работу, а я жду вечернюю тренировку и пытаюсь сделать математику, — она говорила бегло, не без акцента, конечно… И еще она над ним смеялась. Исподтишка, где-то в уголках своих огромных карих глаз. — Ты не ходишь в школу? — удивился он. — Меня некому возить в школу, — вздохнула мелкая и указала взглядом на учебники. Русские. — Видишь? Я учусь заочно в России. Он в тот день никуда не поехал. И потом тоже. Снова стал тем странным парнем из SLC, который между тренировками ошивается на арене и делает уроки. Правда, теперь он помогал Анье — потому что свое среднее образование успел завершить экстерном. Слишком много свободного времени было когда-то у мальчишки Нэта, который переехал в Калифорнию и перестал ходить в школу, на хоккей, балет и гимнастику. С ней он мог быть таким, не чувствуя себя странным, другим. Анья тоже была на птичьих правах — и, в отличие от мальчишки Нэта, к ней даже тренер не был особенно расположен, и в свои десять она не стала чемпионкой США и вообще еще никем не стала. Ее мама работала, потому что иначе отобрали бы визу. Ее папа еле сводил концы с концами в России, воспитывая еще двоих дочерей. Ее первое платье, в котором спустя два года маленькая Анья выиграла первенство страны, сшила его мама. Он мог ей рассказать про ночевки в машине и про то, как очень хотел в Швейцарию. Мог даже про коньки. Анья очень боялась, что у нее тоже ноги вырастут размером с лопату, а он смеялся и убеждал, что у девочек таких огромных ног не бывает. Маленькая Анья пробовала выучить его своему чудаковатому языку — наверное, чтобы он мог разобраться в ее странных русских учебниках и делать не только математику. Он пробовал учить ее игре на фортепиано, когда она приходила в гости. Оба были совершенно безнадежны. Как-то он припер из дома клюшки и шайбу, и мелкая разбила себе нос, пытаясь ее у него отобрать. Раф что-то кричал потом по-русски — очевидно, ругательства и про то, что только абсолютный идиот мог придумать играть в хоккей на фигурных коньках. Маленькая Анья скучала по своей большой семье в России, как и он — по отцу, братьям и сестрам. Маленькая Анья больше всех радовалась его победам, а он больше всех ждал и верил, что придет время для ее медалей и пьедесталов. Стокгольм был его ожившей мечтой. Он, наверное, был уже слишком взрослым для таких глупых идей, но казалось всерьез, что они правят миром, они вдвоем. Хотели все — а право досталось мальчишке из Юты и девчонке из России. Словно они хакнули какую-то устоявшуюся систему, сломали стену — такое было ощущение.

***

Девушка с огромными карими глазами тянется у станка. Солнце скользит из-под наглухо задернутых жалюзи, все равно умудряется просочиться. Оно отражается от зеркал и играет причудливыми бликами в ее удивительных волосах, собранных в высокий хвост, и все-таки, против обыкновения, не заплетенных, не спрятанных в тугие косы. На ней короткий розовый топ и черные велосипедные шорты. Боже, благослови Калифорнию — хотя бы за восхитительно жаркое лето. Он надеется, что незаметен, когда отвлекается от своих занятий и пристально, как завороженный, за ней наблюдает. Он, наверное, впервые в жизни по-настоящему влюблен — и так глупо, в девчонку, которую считал почти сестрой, которая выросла у него на глазах. В своего единственного друга. Все изменилось после Йеля, когда, спустя два года в колледже и редких встреч на стартах, взял академический отпуск и вернулся на родной каток. Ровно как обещал ей: ее первый мир и штурм Олимпиады — вместе. Ожидал увидеть маленькую Анью, даже сначала не нашел ее глазами среди катающихся — а потом чуть не грохнулся ей под ноги, когда она подрезала на полной скорости и резко затормозила, подняв целую метель из ледяной крошки. Смеялась над его удрученным видом, что ж, наверное, он выглядел идиотом, хотя бы потому, что не узнал ее сразу, вымахавшую за весну и лето, кажется, на голову и совсем уже не маленькую. Он искал в ней прежние неуклюже-угловатые черты, хоть какой-нибудь намёк, и все никак не мог осознать то, что обнаруживал взамен искомого. Потратил на свои жалкие попытки целый год, и за этот год, который провели вместе от начала и до конца, почти не разлучаясь, он почти смирился с тем, что начал считать ее привлекательной, с тем, что время от времени хотелось ее рассматривать, с тем, что вообще больше не хотел ни о ком думать и из-за этого бросил подружку из колледжа. Вернее, она его бросила, когда узнала, с кем он проводит каждый вечер и из-за кого игнорирует ее вечные попытки созвониться по Фейстайму. «Меган не может быть второй!» — гордо заявила блондинка. Было бы к чему ревновать! К тому, что Анья опять насиловала его фортепиано, так и не научившись играть одновременно обеими руками или, может, к иксбоксу, за которым рубились допоздна в фифу и Мортал комбат, к искреннему неодобрению мамы, которая то и дело пыталась намекнуть, что он вовсе не ради видеоигр вернулся в Калифорнию? Иногда что-то мелькало, сильное и странное, такое, что хотелось объясниться с ней и желательно не словами, а поцелуями от тонких губ, обычно смеющихся над ним и до ключиц вдоль шеи. И одно желание боролось с другим: узнать, что будет или все-таки запретить себе об этом думать, потому что ничего хорошего бы точно не было. В конце концов, это с ним она смеялась над своими несчастными воздыхателями, ему рассказывала, как в прошлом году некто Дилан лез к ней с поцелуями и Раф вышвырнул этого парня из группы, толком не успев взять его в эту самую группу и про парня своей старшей сестры, которого та притащила на семейный отдых в Майами тоже говорила — уморительно и с искренним отвращением высмеивая то, что по-русски называлось «пососаца». В общем, предлагать ей это самое «пососаца» он точно бы не рискнул. Хотя почти сделал это в Стокгольме, но смазал в последний момент и поцеловал в самый уголок губ, замялся, потерялся, особенно тогда, когда она чмокнула туда же в ответ и звонко рассмеялась, пряча лицо у него на плече, обвивая руками за шею, и Раф тут же был со своими возмущениями — ковид, пузырь, дома, что ли, нельзя было обниматься?! — Прикинь, нас сейчас дисквалифицируют за нарушение социальной дистанции? — он опять смеялся над тем, что было очень важным для обоих, но с ней он в принципе не мог не смеяться. — Притворимся сиамскими близнецами? — невозможно было понять, флиртует она или ведёт себя, как его Анья — то есть нарочно злит Рафа и ждёт, пока он перейдёт на свои русские ругательства. — Вставай, — он кивнул на свои кроссовки. — Ви нормальные, идиоти?! — возмутился Раф на этот новый способ ходить нога в ногу, так, чтобы она совсем не касалась земли, стоя на его ногах и прижимаясь почти вплотную. — Что он говорит? — Что ты дурак, Нэт. И он подозревал, разумеется, что это переводится не так, но спорить не стал. В конце концов, он и правда был совсем дураком, раз чуть не испортил все, едва ее не поцеловав. Солнце билось сквозь жалюзи и освещало их молчаливое уединение в хореографическом зале. Нэт, наверное, смотрел на неё слишком долго, потому что она вдруг встретила его взгляд в зеркале и вопросительно приподняла брови. — Ты грустишь, — объяснил он и подобрался ближе, остановился, положив руки по обе стороны станка от неё, — Ты грустишь, и я не знаю, почему. — Думаю… — она не обернулась, не посмотрела в глаза, разве что в отражение ему хмурилась, — О многом думаю, Нэт. — У маленькой Аньи есть от меня секреты? — улыбнулся парень. Это было нужно больше ему, чем ей — напоминание о том, кем они были друг для друга. О том, что та близость важнее, чем то, чего хотелось сейчас: прижаться к ней вплотную и целовать пушистые волосы в районе первого позвонка. Карие глаза в отражении сверкнули тоской: — Не секрет, что я не хочу, чтобы ты опять уезжал. Иногда он совсем не мог ее понять. Тех хрупких слез, которые сочились из глаз, когда провожала на рейс Лос-Анджелес — Нью-Йорк, словно не она весь предыдущий год с восторгом мечтала с ним о колледже, словно не она после Пхёнчхана сказала своё тихое: «Поезжай, Нэт», словно не она до хрипоты защищала его перед Рафом, который как с цепи сорвался, узнав о поступлении в Йель. И будто бы совсем не тосковала потом, по крайней мере, не говорила об этом, из неё вообще ни слова нельзя было вытянуть про Калифорнию и про то, как там живётся и тренируется одной. — Ещё целый год я здесь, — растерянно заметил Нэт, — И потом, ты тоже можешь получить стипендию. — Это глупо, Нэт. Выбирать колледж из соображений дружбы, — и опять он не мог понять этот странный взгляд в зеркале, словно от него чего-то ждали. Возражений? Но Анья была права: глупо. Не спорить же с очевидной правдой? — В конце концов, когда-нибудь приходит конец, да? — в ее голосе слышалось разочарование. Господи, что он должен был сказать?! Он сжимал станок до белых костяшек, чтобы не обнять ее сейчас, потому что не выдержал бы просто этих объятий. — Чему должен прийти конец, Анья? — голос охрип и еле слушался. — Победам. Тренировкам. И нам. Всему вообще. Повзрослела без него. Незаметно. Он мог бы это понять, если бы не видел ее эти два года совсем — но видел же! Как тогда посмел упустить? — Кажется, в свои семнадцать я был чуть глупее… — растерянно пробормотал он. Она вздохнула, словно сбросила что-то с себя. Словно не было больше смысла с ним говорить, а значит, и думать о чем-то сложном и тяжелом тоже было бессмысленно. — Ты всегда был редкостным идиотом, Нэт, — отражение улыбнулось и, как когда-то он видел смех в уголках огромных карих глаз, так сейчас вдруг увидел грусть и тоску, и даже знал, когда они там затаились. Когда он уехал. Идиот. И опять хотелось целовать, теперь горячо и очень нежно, и тысячу раз сказать ей свои «прости». — Все не так плохо, если ты в настроении осыпать меня любезностями, да? — Пока ты здесь… — и замолчала. — Пока я здесь, я научу тебя доворачивать ногу. Это был почти отчаянный поиск новых прикосновений, хоть каких-нибудь, и он выбрал то, что никак нельзя было истолковать неправильно: поправил ее стопу, лежащую на станке, развернув больше в сторону, выкрутил бедро, надавил на тазовые кости, вынуждая выстроить правильное положение тела. И все-таки этого было мало. Он должен был обнять ее так крепко, как позволили бы силы, обнять и пообещать больше не оставлять ее одну. Согласиться с глупым, предлагать глупое. Он не был больше мальчишкой Нэтом из SLC. Тот бы не стал искать себе оправдания и точно бы не струсил. Наверное, у Нэта из Калифорнии было уже слишком много, чтобы безрассудно рисковать это потерять.