Аллен

— Да чтоб вас всех! Ничтожества... Вдыхая полной грудью запахи влажной осенней листвы, сыпала проклятиями в привычно-странном диалоге с самой собой семнадцатилетняя Дженнифер по пути домой из школы. Наверное, слишком громко будет звучать слово "шла". Скорее лениво переставляла пластилиновые ноги в тяжелых ботинках, одну за другой. Было очень мерзко и тоскливо на душе оттого, насколько все банально несправедливо. Насколько скоротечно морально разлагаются люди вокруг, мелкие существа в привычной всем форме с четырьмя конечностями и глухим бесчеловечием внутри, словно куклы, набитые свалявшейся ватой или соломенные чучела, воняющие сырой затхлостью. Стало бы мерзко и от осознания того, что проклиная всех направо и налево, проклиная отвратительную погоду, грязную подошву ботинка и весь мир такой несправедливый по отношению к ней единственной, Джен и сама мало отличалась от тех семи с половиной миллиардов мелких существ на круглом голубом шарике, болтающемся где-то на просторах космоса. Но она отличалась. И было бы лучше, если бы эти отличия проявлялись в невероятных талантах к искусству или необычному складу ума. Но к сожалению, все складывалось гораздо печальнее. Она была изгоем. Той самой безвольной грушей для битья, подвешенной к потолку, и душой, туго набитой серым песком. Общей игрушкой. Можно ли выразиться, что она в какой-то степени привыкла к такому образу жизни, если к таковому можно привыкнуть. Все это продолжалось далеко не первый год и со временем Аллен научилась игнорировать некоторые колкие издевки, то и время прилетающие в ее адрес. Такие как, например, дохлая мышь, подброшенная в рюкзак одним из толпы "доброжелателей" когда-то на прошлой неделе. Или громкие надписи нацарапанные на дверце шкафчика и стенах туалета, непристойно возглашающие о ее вымышленной распущенности. Ядовитые языки разносили слухи по наивно-доверчивым, ушам, которые так и жаждали сказочно высосанных из тонкого пальца историй, что Джен спит с каким-то бородатым наркоманом из другого города. Что каждые выходные ночью, он приезжает к ней на раздолбанном красном мотоцикле, залезает по водосточной трубе в окно комнаты, и в унисон они при тусклом свете настольной лампы романтично нюхают дурь. Другие же говорили, что она спит с семидесятилетним стариком за деньги. А некоторые индивидуумы додумывались объединять все сплетни в одну сплошную абсурдную историю, как из бездарно-плохого анекдота, и осуждающе кивать головой при одном произношении фамилии "Аллен". Но в этот день они перешли границу вседозволенного. На доске в кабинете истории красовалась фотография Дженнифер – лицо, вырезанное с общего школьного снимка и увеличенное до приблизительного стандартного размера человеческой головы. Внизу же белым мелком была дорисована совершенно безобразная женская фигура с кривыми ногами и тощими, костлявыми руками. А еще непропорционально гиганской грудью, которая даже несколько превосходила в своих размерах голову. С жирными венами и уродливыми, торчащими в разные стороны сосками. Рядом с этим чудовищем из кошмарного порнофильма ярко выделялся ее номер телефона и широкая надпись крупными корявыми буквами "Ди Аллен. Звонить в любое время" Впервые за несколько лет издевательств Джен страшно хотела разрыдаться прямо на том же месте, где она стояла, словно маленький ребенок, у которого злонамеренно отобрали розовый леденец на палочке. Но пустить слезу и доставить ублюдкам удовольствие наблюдать за реакцией, которую они ожидали, было бы слишком просто с ее стороны. Сглотнув вязкий ком в горле, который нагло желал вырваться наружу и беспощадно душил ее, девушка молча шагнула между плотными рядами парт к доске. В гулкой, напряженной тишине все смотрели и с острым интересом ждали, что же будет дальше. Она взяла с учительского стола кусочек мела, раскрутив его в пальцах, как профессиональный игрок вертит в руках покерную фишку, закусила губу и зачеркнула перекошенную вправо пятерку в конце номера. — На одну цифру ошиблись, засранцы С язвительной улыбкой произнесла Дженнифер, швырнула мелок в сторону, заставив вздрогнуть от неожиданности тощего очкастого парнишку у окна, и невозмутимо удалилась из класса. Казалось бы, преподаватели должны следить за дисциплиной в школе. Должны присекать выходки подобного характера на корню, объяснять юному и неопытному поколению суровые законы жизни. Но кто станет заниматься воспитанием в подростках уважения к себе и окружающим? Кому это было нужно? Жирному директору, чья задница с непосильным трудом и треском едва втискивалась в несчастное офисное кресло? Нет, вряд-ли. Завучу и по совместительству школьному психологу, шикарной блондиночке чуть за тридцать, с точеной фигуркой, к которой на занимательные разговоры исключительно после уроков постоянно ходит один и тот же старшеклассник? Нет, тоже не то. Может робкой учительнице литературы, щуплой, до неестественности бледной женщине, которая пахнет цветочными духами и боится мышиного писка? Снова мимо. И каждого из них вполне можно было понять. Кому в здравом уме захочется иметь что-то общее с толпой невменяемых, жестоких подростков, рискуя собственной неприкосновенностью и попадая в вероятность лежать поздно вечером избитым где-нибудь в подворотне или на холодном тротуаре? Так, некогда примерная ученица, отличница и девочка-приторный сахар стала психически покалеченной куклой без эмоций, с выкрашенными малиново-красными волосами и татуировкой "шри-янтры" на правом бедре. С крыши громко падали крупные дождевые капли, хаотично разбиваясь холодными брызгами о дорожку, выложенную потресканным мрамором. Смачивая собой, сухой желтый мох, нелепо выросший в промежутках между плитами. Джен вошла домой, хлопнув тяжелой входной дверью. Родители, не шевельнув даже пальцем, пристально пялились в голубоватый экран допотопного массивного телевизора, где до боли привычно вертелось дурацкое шоу, в формате, похожем на передачу для детей дошкольного возраста. В нем не было ни какого-то глобального смысла, ни морали, не было известно и цели запуска этого фиаско в эфир. В нем лишь женщина лет сорока в синем платье с накрахмаленным белым воротничком, сидела на стуле в окружении детей, будто отсталых в развитии. Ее выражение лица было растянуто в неестественной, даже слегка жутковатой улыбке. Она несла совершенно бессвязный, навязчивый бред, в одной и той же слащаво-сюсюкающей интонации. И тем не менее глупый набор несуразных звуков и отвратительных глазу цветов, названный развлекательной программой для всей семьи, смотрел практически весь Дерри. Каждый день. Казалось бы, девушка привыкла к такому отношению к ней ее родителей, к такому холодному безразличию и видимой апатичности ко всему существующему. Они могли не разговаривать неделями, а возможно и месяцами напролет, пока в стенах дома не появлялся терпко-сладкий и колющий где-то справа под ребрами повод для очередного скандала. И вот тогда их общение наверстывало упущенное и обгоняло норму на многие недели вперед. Такие моменты отличались и разнообразием тем для разговоров, и различными обращениями, и даже тактильностью в каком-то смысле. Телесными контактами между ладонью Алисии и щекой Дженнифер, как пример, в которые вкладывалась вся безграничная сила и тепло материнской любви. Конечно же во многом исход такого общения зависел от таких факторов, как расположение духа родителей в определенную минуту, и конечно же серьезность совершенного преступления. И степень наказания, следовательно, различалась от легкой пощечины до избения отцовским ремнем. Но ведь человек сумел выжить во времена мамонтов и саблезубых хищников. А значит должно хватить сил выдержать в одном доме двух психически-неуравновешенных людей. Она поднялась по лестнице в свою комнату и с некоторым облегчением рухнула на кровать, погрузившись с головой в приятную тишину. Думая о том, что происходит в этой реальности, ее медленно одолевал приступ черной меланхолии. Она лежала на животе, с досадой рассматривая вытянутые вперед бледные руки, мятые подушки и окружающий бардак. Дженнифер устраивала здесь хаос просто потому, что это одно из немногого, что в ее жизни не было запрещено, и тогда комната становилась отдаленно похожей на уменьшенного типа городскую свалку. Девушка хлопнула ладонью по подушке, удивившись поднявшемуся в воздух целому облаку пыли. Она перевернулась на спину и усмехнулась, подумав о том, что из двадцати семи тонн космической пыли, которая падает на Землю каждый день, двадцать шесть осело в этой подушке. Приподнявшись на локтях Джен обвела оценивающим взглядом окружающие ее три стены. Повсюду хаотично валялись какие-то вещи, подоконника даже не было видно из под груды мукулатуры и различного мусора, вроде оберток от конфет, бумажек или погрызанных ручек. Бедный комнатный цветок, который давным-давно не поливали даже привычными остатками недопитого чая, находился на грани жизни и смерти и всем своим видом буквально молил о пощаде. Вывод, что все же стоит сделать уборку, напросился в голову сам собой. Протирая влажной тряпкой книги от двадцать седьмой тонны пыли, которая на них лежала, Дженнифер наткнулась на старый, потрепанный блокнот в самом углу подоконника. На его страницах она узнала свои рисунки пятилетней давности. Бережно пробежав пальцами по рваному переплету с остатками клея, Джен, медленно переворачивала тонкие листы, рассматривая поблекшие картинки и тонкие надписи. Она невольно улыбнулась, по привычке поджимая губы. Это были карандашные наброски проходящих мимо людей. Здесь девушка, легкой походкой идущая по тротуару в красивых туфлях, заливисто смеющийся мальчишка на маленьком красном велосипеде, мужчина с бицепсами, обтянутыми серой водолазкой с бумажным пакетом в руках, из которого смешно торчит батон и листья салата. И почему такая мелочь настолько сильно греет поломанную душу? В каждом невесомом штрихе, остро наточенного канцелярским ножом карандаша, читалось столько вдохновения и усердия. Столько старания и увлеченности вложено в каждую точку и тень, лежащую на бумаге. От этих страниц вкусно пахло до сих пор не выветрившемися, сладкими духами с персиком и корицей. От этих страниц пахло жизнью. На улице незаметно быстро стемнело. Чистая комната дышала легким холодком, будто пирожное, только что вынутое из холодильника, а с порывами ветра из открытого окна, разносился тонкий лавандовый аромат спиртовой жидкости для чистки стекол. После уборки казалось, будто бы места вокруг стало гораздо больше. Даже несчастный, завядший фикус выглядел намного бодрее. Джен сходила в душ, смыв с себя вместе с пылью и соленым потом тягучее напряжение, так долго не покидающее ее тело и разум. Она легла на кровать, прижав колени к груди, аккуратно пригладила назад пряди мокрых волос, чтобы не намочить стекающими каплями свежее постельное белье. В ногах гудела приятная усталость, а девушка вздохнула со спокойствием и облегчением, какого не испытывала уже очень давно, закрыла глаза, подумав напоследок о том, что утром в спешке теперь только черт подскажет ей, где лежат нужные вещи, потому как они старательно и скурпулезно разложены по полкам неизвестно где, и провалилась в сон.