Аллен

Из под подушки раздавались приглушенные звуки мерзкой, тонко пиликающей мелодии будильника, врезаясь в еще не до конца проснувшийся мозг острым винтом или сверлом ручной электродрели. — Заткнись... Пробубнила Дженнифер, от обыкновенной привычной ненависти ко всему одушевленному и неодушевленному, готовая рвать зубами белую наволочку. С усилием девушка подняла тяжелые веки и поднялась с кровати, мысленно грязно выругавшись на двух иностранных языках, почему же сегодня только среда и неделя тянется невыносимо долго. А часы назойливо громко тикали, издевательски твердили в тишине: "Вставай! Вставай! Вставай!" Голова отказывалась соображать, невесомая, словно набита мягким синтепоном как у того здоровенного плюшевого медведя, который сидел в витрине местного магазина игрушек вот уже несколько лет подряд, и его, почему-то, никто не покупал. Плюшевый медведь... Почему совсем не меняется их город? Мелкий городишко со стенами, от которых кусками отваливается штукатурка. Где на все население в пять тысяч человек два магазина и больница. Школа. Джен давно, еще будучи ребенком, смотрела выцветшие мамины фотографии в толстом фотоальбоме. А потом, выходя на улицу, по-детски наивно удивлялась. Вот они. Здания с пожелтевших потрепанных картонок окружают ее сейчас. Время здесь застыло. Замерло. Будто цивилизация обошла вокруг этой точки и, так и не коснувшись, ушла отсюда далеко в неизвестном направлении. Лениво собравшись, она натянула на себя старый темно-зеленый свитер, черные джинсы, густо накрасила глаза тенями и бросив кое-какие книги в рюкзак, вышла из дома. Стоило, наверное, хотя бы иногда выполнять домашку. Пока очкарики-отличники в своих убогих вязаных серо-коричневых жилетах зубрили буквально каждый миллиметр учебника, Джен и не задумывалась о подготовке к выпускным экзаменам. По ее мнению, повседневная жизнь и так доверху наполена страданиями и несправедливостью, поэтому вовсе ни к чему было нагружать себя пустой бесполезной работой, которая заведомо не принесет ни пользы, ни результатов. Она надеялась поступить в какой-нибудь захолустный колледж или сразу пойти работать официанткой. Полноценно питаться раз в три дня и жить в затхлой комнате, жалостливо умоляющей своим внешним видом о ремонте, где плотная пыль годами оседала в узких трещинах пола, и стены словно сооружены из картоных коробок. Важно только уехать из дома. Далеко. Как можно дальше. И больше никогда не возвращаться и не видеть ни родителей, ни этот проклятый Дерри. Девушка опустила голову, спрятавшись за упавшей на лицо копной малиново-красных волос, и быстро прошла в уборную. Там она отсиживалась адский промежуток до начала занятий, когда коридор, словно огромный разворошенный муравейник кишил, переполнененный людьми, и выходила только тогда, когда все расходились по кабинетам и появлялась возможность доступно добраться до нужного места без ненужного к себе внимания. Дверь хлопнула, за спиной послышался противный девичий смех и торопливое цоканье тонких каблуков. Внутри все бессознательно сжалось в плотный, твердый комок. —Так так так. А кто это у нас здесь? Джен медленно обернулась, стараясь придать лицу выражение унылого, черного безразличия, узнав, чей пискляво-звонкий голос раздался только что за затылком. — Эванс! Какой приятный сюрприз. А я уже надеялась, ты откинулась от сифилиса. Как жизнь? Лучшая защита – это нападение, не так ли? Об этом и подумала Дженнифер, увидев перед собой одноклассницу Марианну Эванс с двумя ее прихвостнями, разукрашенных, словно актрисы дешевой порнографии. — Прекрасно, Аллен. Могла бы спросить у тебя то же самое, но, боюсь, твое жалкое существование вряд-ли можно назвать жизнью Губы, покрытые толстым слоем матовой помады алого цвета крови невинных, растянулись в знакомой мерзкой ухмылке, чуть перекошенной вправо. — Да ладно, Эванс, не утруждайся. Моя жизнь превосходна... Была. Ровно до того момента, как ты вошла сюда — Жизнь? У тебя? Она взглянула на своих расфуфыренных кукол, которые молча хлопали накладными ресницами, в покорном ожидании приказа, словно дрессированные собачки. Дав сигнал к их высокомерному смеху, уборная наполнилась звуками, мерзкими, сравнимые с трением большого куска пенопласта о поверхность оконного стекла. — Какая ты жалкая! Мне мерзко с тобой даже разговаривать — А напомни-ка мне момент, когда я просила тебя со мной разговаривать? Усмехнулась Дженнифер, скрестив руки на груди. — Не подавись завистью, Дженни — Началось... Конечно же я хочу быть как ты! Но мне так до тебя далеко... Придется же закупиться стрингами разных цветов и выложить пару сотен фотографий задницы во всех ракурсах. Ах да, мне нужно переспать с твоим отсталым бойфрендом и растрепать об этом всей школе, как о событии удивительном, словно воскрешение Шекспира Повисло молчание. Гулкое и тяжелое. Горький запах нарастающей тревоги со вдохом смешался с притупленным напряжением где-то в области легких. — Это ты зря... Резко Эрин вцепилась Дженнифер в волосы с такой силой, что у той заискрило в глазах. Как дикая собака, послушно исполняющая безмолвную команду "Фас!" своей хозяйки, отшвырнула ее в кабинку туалета и с грохотом захлопнула дверь под насмешливые повизгивания подружек. От боли и оглушительного звона в ушах, Джен едва смогла удержаться на ногах, прижавшись спиной к холодной стенке, она плотно зажмурила глаза, пытаясь унять бешеное биение сердца. Все вокруг расплылось в грязные серые пятна. —Там тебе самое место, Аллен! Писклявым мерзким голосом крикнула Шерри. — Эй! Посмотрим, что у бомжихи в рюкзаке? От ослепительного осознания, что все вещи остались лежать на подоконнике, Дженнифер испуганно съежилась, а вдоль позвоночника прокатилась холодная волна, как будто ударило током. — Эванс, сука! Не смей трогать мои вещи! Вырвался из груди крик, полный горечи собственного бессилия. Она била по двери, но та была подперта шварброй. По звукам какой-то возни, открывающегося крана и звону застежек об эмалированную поверхность раковины, она поняла, что в ее сумку налили воды. Кто-то громко швырнул хлюпающий рюкзак на пол, и они истерично ядовито рассмеялись. Глаза, в которых редко мелькала несвойственная ей острая решимость, налились жгучей злостью. Девушка отошла назад и на вдохе изо всех сил ударила ногой по двери. Швабра, хрустнув словно печенье-соломка переломилась посередине, и девчонки с визгом выбежали из уборной, цокая своими шпильками. Джен увидела на полу свою мокрую сумку , вывалившиеся оттуда размокшие книги, тетради. В стороне валялся телефон, который вывалился из бокового кармана. По экрану мелкой сеткой разошлись трещины. Чувство морального унижения в мгновение вытолкало из души весь обжигающий гнев. Что-то непонятно тяжелое медленно и болезненно растекалось по рукам и ногам, парализуя и вгоняя такое глубокое и мрачное уныние, что хотелось скулить. Звонок давно прозвенел, но не было никакого смысла идти на уроки. Учебники насквозь промокли и расплылись в безобразных разводах, из сумки выжималась грязная, ржавая вода. Аллен обессиленно села на пол, обхватив голову руками, зажмурилась и уткнулись лицом в собственные колени. Дышать ровно не получалось, в ушах глухо и лихорадочно билось ее сердце, а в носу кололо так, будто хотелось плакать. Она не представляла, что делать дальше. Казалось, из тела по капле вытекает жизнь. Десятки. Сотни тысяч людей, подростков, одинаково одетых, одинаково разговаривающих, живущих одинаково... Почему она? Чем заслуживает такого? Почему не смогла вписаться в реальность и стала изгоем в том мире, к которому принадлежала по праву рождения и где была обязана остаться собой до конца жизни... Как, черт возьми, это работает? Она встала, накинула мокрый рюкзак на плечо и двинулась на выход. Дженнифер вышла из школы, бросив взгляд на дверь, будто на ней среди всяких непристойных фраз, выведенных руками пятиклассников перманентным маркером, могло быть написано какое-то решение ее проблем. Она не смотрела вперед. Опустив голову, пинала носком туго зашнурованного, кожаного ботинка небольшой камень, размером приблизительно с шарик для гольфа. Не хотелось ни о чем думать. В затылке гудела болезненная усталость. Остановившись на очередном повороте, Джен замерла на мгновение. А потом размахнулссь и пнула камень так, что с дороги поднялась пыль, а тот потерялся где-то в листьях ближайших кустов. От злости к горлу подступала тошнота. По знакомой дороге ноги привели ее на озеро. Раньше сюда часто ходили люди, в теплое время в мутной воде купалась ребятня, на лодках рыбаки закидывали удочки. Сейчас место имело вид одинокий и грустный, когда-то широкая дорожка, огибающая озеро, превратилась в узкую тропинку, заросшую травой высотой почти с человеческий рост. Небо плотно затянуло какой-то тоской, похожей на облака вперемешку с туманом, сквозь которую уныло проглядывало тусклое солнце. Джен бросила сумку на землю и вяло пошла к по скрипящим, сгнившим доскам пирса, почерневшим от времени и сырости. Отвратительная погода отражала ее внутреннее подавленное состояние, ее слабость и беспомощность перед всеми этими людьми. Дженнифер развязала шнурки на ботинках, стянула их, с мимолетным, едва уловимым удовольствием вдыхая полные легкие холодного воздуха. Здесь он был совсем другим. В городе воздух пропитан будничной суетой, тревожностью, запахами бензина, чьих-то приторно сладких, или наоборот, нестерпимо горьких духов, дорожной пылью и вечным человеческим недовольством ко всему вокруг. А здесь он был настолько чистым, настолько свежим, что с каждым вздохом будто в пьяном беспамянстве кружилась голова. Она разбежалась и нырнула. В нос ей ударила вода, а тело ушло на глубину, пропадая под сомкнувшимися над головой толщами темных вод. От колющего холода ноги моментально стянуло судорогой, на секунду показалось, конечности отказались ее слушаться, будто связанные толстыми канатами. Они словно проволока впивались в кожу и медленно тянули тело ко дну. Девушка наблюдала, как вырвашиеся из ее рта пузырьки поднимались на поверхность к свету. Мгновение наполнило ее душу спокойствием и умиротворением, бездонная ледяная темнота кругом, никто не достанет ее здесь. Идут секунды. Три. Четыре. Пять. Стоит ли возвращаться? Зачем? Ради чего? Чтобы жить, нужно быть кому-то нужным. А она никому не нужна. Никому. Не нужна даже самой себе. Она ненавидит себя. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. В горле появляются спазмы. Глаза застилает густой черной пеленой. Был ли это тот случай, когда Аллен готова была вот так запросто распрощаться с жизнью? Да, она этого хотела. Но широкая трещина в сознании, секундно расколовшая его надвое, дала в мыслях сбой. Одни из них оглушительно кричали басистыми великанскими голосами, раздавающимися гулким эхом в затылке, что существование ее не имеет и капли важности и какого-либо значения ни для кого. Что рано или поздно любой путь подходит к концу, так почему же не завершить эту печальную историю прямо сейчас. И в одно мгновение в голове, в этом хаосе трепещущих и скомканных обрывков сознания и гуле гневных, хриплых голосов промелькнула единственная мысль. Слишком рано она списала себя со счетов. И невидимая голубая искорка в самой глубине души вспыхнула, пробежав мурашками до самых корней волос. Невидимые колючие веревки распутались, руки и ноги вспомнили движения, оттолкнувшись Дженни поплыла наверх. Она вынырнула, жадно хватая ртом воздух, поспешно протерев глаза от зеленоватой воды, огляделась по сторонам. Ее черный рюкзак, мокрый теперь от дождя, все так же одиноко лежал посреди травы. —Дженнифер! Подойди ко мне на минуту. Глухим и каким-то безжизненным голосом произнес отец, остановив девушку на ступеньке в попытке незаметно прошмыгнуть в свою комнату. Внутри все сжалось от знакомого ожидания и неизбежности громкого скандала, сдавило дыхание. Ну неужели опять? — Да, пап — Ты почему дома? Джон сидел к ней спиной, уперевшись на локти за кухонным столом. Пальцы сцеплены в замок. Рядом лежит пачка дешевых сигарет, в бронзовой пепельнице тлеет окурок. — Разве ты не должна быть сейчас на занятиях? Сердце лихорадочно билось в груди и больно пульсировало где-то в висках. Он медленно развернулся, хрустнув шеей, выжидательно уставился на дочь. Этот взгляд. Пронзительный и страшный. Взгляд темных как полная склянка с чернилами глаз, словно видящий людей насквозь. Дженнифер боялась этого с самого детства, когда отец заранее знал каждый совершенный проступок и, скрестив руки на груди, выжидал признания ошибок, хотел слышать, как она будет раскаиваться и чем будет оправдывать себя. На его лице вырисовалось выражение настолько яркого и явного недовольства, что от такой тяжести и неподъемного веса гнетущей атмосферы и воздуха, сравнимого с грузом двух гантелей, болели ребра. Молчание затягивалось. — Нас отпустили сегодня пораньше... — Почему ты мокрая? Она не знала, что ответить и в мыслях судорожно металась от одной стены к другой. Соврать? Что сказать? Дождь? Какой-нибудь опасный лихач на джипе на высокой скорости обрызгал из лужи? Вышел из строя пожарный гидрант? — Ничего не хочешь объяснить? Отец превал ее метания, нарушив тишину. — Нет. Коротко бросила Джен, заведомо уверенная, что ничего хорошего из их диалога не выйдет и нет и малейшей сути искать себе оправданий. — Нет? С удивлением переспросил Джон, скорчив лицо в противную гримасу, от которой хотелось отвернуться или крепко зажмуриться. — Тебя не было на уроках. Вдруг сказал он. Голос его звучал чуть хрипло и серьезно, будто непозволительно было говорить громче, будто это нарушало какие-то определенные, поставленные им самим границы. Но с видимой снаружи прочной каменной маски фальшивого спокойствия Дженнифер считывала крайнюю степень раздраженности. — Как ты смеешь своим поведением позорить нас?! Грохнул кулаком по столу отец. С такой силой, что стеклянная ваза, стоявшая на краю, подпрыгнула и жалобным звоном упала на пол, разлетевшись на сотню острых осколков. — Где ты была?! С тем наркоманом, о котором все твердят?! — Нет, я... на самом деле нет никакого наркомана Тихо сказала она, скорее себе, чем разъяренному, брыгзающему слюной во все стороны отцу. — Конечно же, ни к чему тебе учеба! Ты же уже, наверняка, знаешь как заработать себе на жизнь! Малолетняя ты потаскуха! Обессиленно откинулся на мягкую спинку стула Джон, тяжело вздохнул и потер руками потное, раскрасневшееся лицо. — Пошел ты... Мужчина обомлел от неожиданности услышанного. На секунду он потерял дар речи. От такой наглости вскипело все его естество, дочь, никогда прежде не решавшаяся открыть рта, вдруг дала отпор, разрушив все возможные жесткие рамки, в которые была загнана. Где отец при любых обстоятельствах оказывался правым. Победителем. — Что? Намеренно переспросил он, язвительно притворяясь будто не услышал оброненных слов. — Пошел ты нахрен! Истерично выкрикнула девушка, зажмурив глаза, полные непонятных для нее самой слез. Звонкая пощечина разорвала тишину комнаты словно выстрел. Дженнифер с грохотом отлетела на пол. — Дрянь. Он вытащил из брюк ремень. Широкий, с тяжелой, блестящей металлической пряжкой и, сложив его пополам, громко щелкнул в воздухе. Глухой звук приближающися шагов раздавался в голове неприятным шумом, от которого становилось больно в груди. Эти ботинки. Темно-кочевого цвета, с грубой рифленой подошвой и сбитыми носками, с которых кусочками слазит кожзаменитель. Отец ходит в них уже десять лет. Стук этих подошв Джен узнала бы даже среди тысячи других таких же ботинок. Когда он поднимается по лестнице. Ступенька. Еще одна. Третья-скрипучая. Идет, чтобы выплеснуть все свое неудовольствие и разочарование от жизни и выпороть дочь за какой-нибудь ничтожный проступок. Наблюдать, как она сжавшись в плотный комок, молча терпит каждый удар толстого, такого же коричневого ремня. Дженнифер отползла назад, в самый дальний угол комнаты между креслом и старым, пыльным диваном и инстинктивно закрыла голову руками, искренне сожалея о том, что вообще открыла рот. Ожидание переполняет маленькое сердце страхом неизбежности и ярким, ясным ощущением полнейшей беспомощности и одиночества. — Мразь. Первый удар ремня обжег кожу, приземлившись поперек спины, а за ним посыпался еще град таких же. Руки и ноги пылали нестерпимым жгучим огнем, на бледном от страха и холода теле под мокрой одеждой проступали широкие багровые полосы. В комнате раздавался тонкий, едва слышный свист при каждом замахе, рассекающем воздух. Джен закусила губу, крепко жмурилась, то и дело вздрагивая от острой боли. Волны безысходности и отчаяния туманили разум, а душа безмолвно и в то же время оглушительно кричала, молила о помощи. Сознание буквально захлебывалось в едком ощущении ненависти, она была полна ею до краев. Ненавистью к этому городу, к этому дому, к отцу, к собственной злой судьбе. Чертов мерзавец. Как было бы здорово, если бы он сдох! Если бы все они сдохли! Подонки. Ублюдки. Ничтожные твари. Девушка представляла в мечайших подробностях мучительную смерть отца, его лицо, искаженное в гримасе ужаса и раскаяния, и глаза, умоляющие прекратить пытку. И лишь страшное желание убить его, растерзать, разорвать на части помогало терпеть боль. Джон прекратил и отошел в сторону, стирая ладонью крупные капли пота, выступившие у него на лбу. Он плюнул на пол. —А теперь пошла вон! Отец отшвырнул ремень и взглянув на дочь с презрительным отвращением, чиркнул спичкой, подпалил кончик папироски и глубоко затянулся. Дженнифер сидела, боясь пошевелиться. С каждым вдохом грудь отзывалась острой болью, отчего перехватывало дыхание и моментами темнело в глазах. На ноги ей удалось встать с мучительным трудом. Онемевшее тело дрожало, горело, отказываясь слушаться, кровь шумела в ушах. И хотелось только одного – чтобы оставили, наконец, в покое.