В море тонули корабли

Самый страшный звук — когда кто-то дергает ручку входной двери. Несколько слабых ударов, отдающихся пульсацией во всем теле, и стук дребезжащего металла, вызывающий такой ужас, что кажется можно потерять сознание, если это не прекратится в течении нескольких секунд. Он помнил это ощущение с самого детства. Когда не существовало ни одного вида магии, способного скрыть маленькое перепуганное тело в своей комнате, от ужасов происходящих за несущими стенами Малфой Мэнора. Ощущение, будто в единственно защищенное пространство происходит вторжение, после которого совершенно точно не останется ничего из того, что когда-то можно было отнести к понятию норма. Каждый раз она дергалась с такой настойчивостью, что казалось это повторяющееся движение отпечаталось на сетчатке глаза, а любой резкий звук до конца жизни вызывал приступ неконтролируемой паники, даже если в данный момент ничего не предвещало беды. Знакомство с ней произошло именно так. Знакомство с ней с самого начала представляло собой ужас сравнимый, разве что, с осознанием собственной смерти. Он бы никогда не обратил внимания, если бы в том классе, где Малфой ежедневно запирался ото всех, проводя время вплоть до отбоя, в один из дней не лязгнула железная ручка. Единственное движение, на долю секунды выбрасывающее все мысли из головы, оставляющее его полностью безоружным. Если бы на поле битвы ему удалось услышать похожий звук, не было сомнений, что в следующую секунду сырая земля приняла бы в свои объятия мертвое тело. Он хорошо помнил, как в тот момент его пальцы даже не успели сжать палочку в опустившейся руке, и ее короткое ругательство: — Какого черта? — в мгновение, когда она споткнулась о порог кабинета, в котором он даже не удосужился включить свет. В мыслях было выкрикнуть идентичный вопрос, который от внезапности происходящего комом встал поперек горла. Только спустя время, когда они снова вернулись к событиям того вечера, она призналась, что не раз замечала, как он каждый день в одни и те же часы, распахивал одну и ту же дверь, проводя в кабинете одинаковое количество времени. И как ее буйная фантазия подкидывала всевозможные варианты, где каждый следующий был в разы хуже любого предыдущего. Казалось, что это было давно. И если бы она произнесла вслух точное количество дней, то в эту же секунду Гермиона Грейнджер привычно стала бы искать ошибку в лично произведённых расчетах. Это было похоже на вечность, окончание которой изначально не подразумевало ни одного положительного исхода. С самого начала обоим казалось, что это могло происходить с кем угодно, но только не с ними. И за происходящим, совершенно точно, было бы интересно наблюдать со стороны, но играть главенствующую роль, они оба предпочли бы в любой другой постановке. Только не в той, где старый обшарпанный класс, каждый раз становился полноценным, когда две пары ног переступали порог неизвестного никому кабинета. Только не в той, где на протяжении всех этих лет их связывала общая тайна, страшнее которой, Гермиона ничего не могла вспомнить в своей жизни. — Если бы мы не владели магией, мы никогда не смогли бы открыть эту защелку вручную, — как-то сказала Грейнджер, рассматривая ржавый налет на металлической щеколде, говоривший о большом количестве лет, не использования этого помещения. — Если бы мы не владели магией, у нас бы не нашлось ни одной причины по которой мы остались бы здесь вдвоем, — она помнила, как каждый раз слегка дергалась его левая бровь в моменты, когда он вкладывал в обычные предложения совершенно другой подтекст. Глубоко внутри гриффиндорка признавалась себе, что если бы смогла, сожгла бы к чертям каждую из существующих причин. Стерла воспоминания обоим. Себе, для того, чтобы забыть все происходящее за тот многолетний период. Ему, для того, чтобы он не мог вспомнить о том на что способен, не прикладывая для этого никаких лишних усилий. Самый страшный сон не сравнился бы с реальностью в которую превратилась их жизнь благодаря пути, который он непроизвольно выбрал для них обоих. Чем больше информации она получала и чем чаще видела его незаживающие раны от темной магии, тем больше ей хотелось остановить. Перестать слушать его миллион рациональных, на его взгляд, оправданий, и как следует встряхнуть с криками о неразумности всех совершаемых действий. Он отвечал: — Нет поводов для волнения. Совершенно не упоминая о том, что поводы были лишь для всепоглощающего страха, не дающего сделать спокойный вдох, и за любым поворотом ожидая непредвиденную смерть. Каждый раз они старались избегать эту тему, осознанно убеждая себя в том, что внутренний страх никогда не должен выйти наружу. Оставляя только то, что среди всей этой катастрофы касалось исключительно их двоих. Даже если бы Гермиона хотела это забыть, воспаленное сознание не позволило бы этого сделать и после того, когда все дошло до единственно возможного конца. Если бы ее спросили о том, какие это были отношения, она бы не задумываясь, проигнорировала последнее слово, и произнесли лишь короткую фразу: «Мы были…» по итогу, так ее и не закончив. Понимая, что все слова, то и дело, всплывающие в голове, не имели верного значения описывающего происходящее. Они были. Местоимение с глаголом, которое могло стоять рядом только в одной из параллельных вселенных. Вместе. По отдельности. Друг у друга. Вариаций можно было придумать миллион, но выбрать правильную не представлялось ни единой возможности. Это было тем, что она никогда бы не захотела повторить. Тем, что невидимыми шрамами оставалось на коже, словно дань каждому прикосновению. Каждой минутой, когда сжималось сердце от его такого близкого присутствия и застывшим дыханием, когда сухие губы перекрывали доступ к кислороду, зачастую обеспечивая сильные приступы гипоксии. Все это было отпечатком прошлого. Никогда не засыхающим кровавым следом, задев который, вязкая бурая жидкость размазывалась по всей поверхности, навсегда въедаясь в кожу, отравляя организм изнутри. Все это было. Но Гермиона Грейнджер так и не решалась произнести вслух глагол — прошло. Прекрасно понимая, что тот период жизни будет похоронен в ней до самого конца.

***

Глухой звук стекла, слабо ударившийся друг о друга, заставил девушку вздрогнуть от неожиданности, будто не ее пальцы только что намеренно сжали несколько колбочек. Подобные склянки она видела в Министерстве, раз за разом наблюдая, как для разных судебных заседаний волшебники использовали Омут памяти. Сама она к нему не подходила ближе чем на расстояния вытянутой руки. Пристально разглядывая спины вокруг резной чаши, но даже не думая о том, что хотя бы раз позволит поучаствовать себе в данном процессе. Три колбочки, обжигающие ладонь, будто сразу стали противоположностью каждой мысли, только что прокручивающейся в ее голове. Они отличались от того, что Гермиона привыкла видеть. Прозрачная жидкость, обычно заполняющая стекло, в этот раз была темно бордового цвета и вязко растекалась по стенкам, оставляя темные полосы при каждом движении. Это была кровь. Ничем не отличающаяся друг от друга, но так сильно разнящаяся в условных понятиях всего магического мира. Один из самых темных видов существующей магии, к которому Гермиона Грейнджер пообещала себе не прикасаться никогда в жизни. Как бы сильно он когда-то не настаивал. Она хорошо помнила день, в который грязные руки с огрубевшей кожей вложили в ее ладони тканевый мешочек, перевязанный тонкой лентой, имевший совсем небольшой вес. — Ты захочешь вспомнить, — единственное, что произнес Малфой, наблюдая, как девушка пытается справиться с тугим узлом, кажется совершенно забыв о наличии волшебной палочки. «Я не смогу забыть» — хотелось выкрикнуть ему в лицо, насмехаясь над произнесенными словами, которые разлетелись по практически пустой комнате. Преодолев небольшое препятствие, при тусклом свете Гермиона пыталась разглядеть содержимое склянок, на которых черной краской были выведены неровные цифры. — Это… — она задохнулась, догадываясь какая жидкость наполняла маленькие сосуды внутри. — Если однажды ты подумаешь, что недостаточно разрушила свою жизнь, просто вылей содержимое в Омут памяти, — он усмехнулся, наблюдая за искривившимся лицом девушки, брезгливо сжимающей мешочек в слегка влажной ладони. — Их три. — Как и нас. — Нас всегда было двое, — ее голос звучал с легкой дрожью, будто она только сейчас вспомнила, с кем именно находится рядом. — Ты, я и мы, — он по очереди провел по каждой склянке испачканными пальцами, очерчивая выпуклые цифры. Гермиона с ужасом посмотрела ему в лицо. — 11 июля — ты, — он слегка искривил губы, медленно произнося каждое слово. — Я бы хотел пересмотреть этот день несколько раз, если бы мне предоставилась такая возможность. Дата, только что произнесенная вслух, начала пульсировать в голове Грейнджер, прекрасно осознавая, что это день в который она пришла сообщить ему о том, что их план наконец-то сработал. День в который она с облегчением переступила порог старого, отсыревшего помещения, где звуки бьющихся волн первый раз приносили успокоение, а не привычный животный страх, раздирающий когтями каждый внутренний орган. — 14 ноября — я, — так же медленно произнес он, отрывая пальцы от стекла и проводя медленно по ее руке, задевая рукав идеально выглаженной рубашки. — Ты думал, что умираешь и начал рассказывать мне о том, как именно все это произошло, — она начала судорожно прокручивать в голове его рассказ, пытаясь сложить обрывки в полноценную картину, которые он успел рассказать ей до того, как потерял сознание. — Ты ведь хочешь узнать то, о чем я не успел поведать тебе в тот день, где излишняя откровенность была симптомом сильного жара, — он произнес это хриплым шепотом и ее привело в ужас, как неконтролируемо в этот момент дернулась его верхняя губа. — Узнать всю правду, которую я осмелился произнести разве что на смертном одре. Она тяжело сглотнула, не отводя взгляд от последней колбы, оставшейся в ее руке. — 25 марта — мы, — шум волн снаружи почти заглушил, короткое местоимение слетевшее с его губ. — Ты смешал… — Если бы у нас когда-то появились дети, они бы напоминали сосуд, с невозможным смешением крови, который ты сейчас держишь в руках. Это мы, — его пальцы забрались под рукав ее рубашки, а вторая ладонь накрыла все колбы, сжимая обе ладони, — в единственной вариации, которая когда-либо могла существовать. Она почувствовала его дыхание рядом со свои лицом, и ощутила, как щетина прошлась по ее слегка охладевшей коже на щеке. — Я не хочу, чтобы ты забывала, во что превратилась твоя жизнь благодаря мне. Он улыбался. Слегка искривив губы и прищурив глаза. Каждый раз, когда он так делал, белесый шрам, оставленный на щеке выделялся сильнее, делая его лицо более устрашающим, чем оно выглядело обычно. — Ты можешь сделать это только один раз, — нравоучительным тоном произнес он, наблюдая, как девушка пытается понять смысл только что сказанных им слов. — Воспоминания, созданные магией крови невозможно достать обратно, когда они проливаются в чашу. Выбери день, когда ты захочешь увидеть меня в последний раз. Вот уже несколько лет эти слова эхом стояли в сознании Грейнджер, сопровождая начало каждого дня и безмолвно празднуя его окончание. Иногда ей казалось, что они вырезаны внутри. Смешаны с ее кровью, и являются самым страшным ядом ежедневно разъедающим молодой организм. Сейчас, подходя к Омуту памяти, спустя столько лет, она не понимала для чего еще раз хочет вернуться в то время, где с лица земли были стерты они оба. Где похоронен их секрет унёсший за собой несколько сотен жизней и грозивший ей безапелляционным поцелуем Дементора. Где звук сырой земли, падающей на крышку гроба стал таким же привычным, как утренний шум в главном холле Министерства магии. Девушка сильнее сжала нагревшееся стекло в руке, будто подсознательно желая раздавить то единственное, что от него осталось. Это был ее подарок на собственный День Рождения. Подарок на третью годовщину его смерти.