В море тонули корабли

Это место стало моим домом. Я приходила сюда умирать.

  Если бы однажды в этом мире кто-то задался вопросом от чего бывает самая невыносимая боль, Гермиона Грейнджер, не задумываясь, назвала бы число. Прокричала вслух, без остановки повторяя несколько цифр. А если бы перед ней оказалась бумага, то через секунду та была бы исписана числами, складывающимися в определенную дату. Единственную дату, так чётко отпечатавшуюся в её сознании.   Ей причинял боль всего лишь один день. Час. А точнее секунда за которую в один миг рухнуло абсолютно всё, словно стены очень плохо построенного здания, которым было достаточно лёгкого дуновения ветра для полного обрушения.   Она бы срывая голос повторяла время, замершее на её часах, а потом, словно старая заевшая пластинка, произносила одно единственное имя. Очень странное сочетание букв, которое у многих вызывало лишь отвращение, вперемешку с ненавистью, совсем не изящно складывающееся в выражения, которые никто никогда не старался подбирать. Другие варианты здесь просто были неуместны. И попроси девушку описать каждое чувство, поселившееся глубоко внутри, приобретая форму второй кожи, она бы произнесла лишь слово «привязанность», до конца не понимая, какое именно из определений здесь выглядело бы более уместно. Крайняя стадия созависимости, при которой связь невидимых нитей достигает того уровня, когда физическая боль одного рикошетом отлетает к другому, не давая возможности выставить защитный барьер даже для попытки сохранения жизни.   Она подписалась на это сама. Точно так же прекрасно помня дату, в которую переступила порог отсыревшего помещения, куда практически не попадал свет, и настолько сильно пахло затхлостью, что Гермиона из раза в раз, непроизвольно прикрывала лицо рукой, лишь бы не чувствовать выворачивающий наизнанку запах. Это было 11 июля. Дул такой сильный ветер, что календарь должен был показывать середину октября. А внутри сворачивался невыносимый ком страха, и казалось любое лишнее движение приведет к разрыву, беспокойно колотящегося сердца. Эта дорога вела словно на казнь. Будто в конце раз за разом виднелся эшафот, путь на который уже давно был заказан.   Каждый раз она точно знала, что идет на смерть. Каждый раз она перебирала варианты, кто из них должен погибнуть первым. С самого начала это чувство, будто ввели в кровь, и уже зная, кого именно она там увидит, Гермиона была не в состоянии приложить усилия, чтобы открыть сильно покосившуюся дверь.   Дорога была вымощена сколотыми по краям камнями, что заставляло менять обувь, сохраняя от вывихов лодыжки, а кожу от глубоких порезов, кровь от которых пачкала и без того грязный деревянный пол. Рядом с ним всегда было слишком много крови. Казалось, за несколько метров можно было почувствовать металлический запах, раздражающий слизистую и густо заполняющий окружающее пространство. Ему не подходило это место. Оно абсолютно точно не могло подойти кому-либо, но если бы можно было составить список, Малфой бы точно занял в нем лидирующую позицию. Грязь, окружающая всё пространство, слишком ярко контрастировала с его натуральным цветом волос, от которого спустя время не осталось ни малейшего следа. А звук бьющихся снаружи волн совершенно не подходил тишине, которая всегда следовала за ним по пятам.   Драко Малфой скрывался от окружающего мира. Гермиона Грейнджер скрывала окружающий мир от него. — Если хотя бы один человек узнает, что ты здесь… — Этого мира не будет существовать, — звучало, как единственно верное продолжение данной фразы, и тон его голоса, был идентичен тому, каким она произносила любые слова в этой комнате. — Для тебя и так его не существует всё это время. Так же как и тебя не существует для всех остальных людей, — она перешла на хриплый шепот, будто боясь, что вода снаружи заберёт с собой самую страшную тайну, вынося её к ближайшему берегу на освещение всему миру. Иллюзия отсутствия. Словно детская игра в прятки, где босые маленькие ножки выглядывают снизу тяжелых портьер, а ты продолжаешь делать вид, что нашёл самое надежное место во всей существующей вселенной. И точная уверенность в том, что всё можно спрятать так просто. Безусловное оправдание, что каждое совершённое действие было исключительно во благо. Убийство пятидесяти человек приравнивалось к складкам на мятой рубашке. Оба этих факта вызывали лишь искривлённые в недовольстве уголки губ и тяжелый вздох с острым привкусом раздражения. Ему было плевать. Испачканные кровью манжеты очищаются легким потоком магии. Точно как и грязь под ногтями не является препятствием к приостановке важных жизненных функций. Вот только её взгляд… Гермиона точно видела крупицу чего-то незнакомого, когда он раз за разом возвращался с очередного «дела». В эти моменты он разглядывал её так внимательно будто одна из жертв, получив порцию смертельных пыток, оказалась перед ним, на ладони протягивая Воскресающий камень. Она видела, что ему это не нравится. Малфой ненавидел, когда рядом с ним проявляли хотя бы грамм любых чувств, именно поэтому привык пресекать это в самом зародыше. Он бы не раздумывая сравнял её тело с землей. Привычным движением руки, для которого не прилагалось ни малейших усилий. Он бы выполнил ряд действий, уже доведённых до автоматизма, в конце небрежно отряхивая ладони от грязи. С единственным условием — только бы это была не она.

***

Если бы слизеринец увидел, как каждую ночь Гермиона клеила вырезки из свежего Пророка на стены в маленькой комнате, которую снимала по соседству от Министерства, Малфой бы усмехнулся. Попросил включить свет поярче, чтобы ещё раз заглянуть в лица тем людям, которые словно дохлые мухи, раз за разом падали под его ноги, перекрывая дорогу по которой он собирался пройти. Её комната походила на следственный участок, где скрывалось главное преступление века. И если бы это был маггловский мир, то всё происходящее в её жизни можно было продать, как отличный сценарий в кино. И людям было бы интересно, до того момента пока перед финальными титрами не появилась фраза «Основано на реальных событиях». — Болен не он, а ты сама, — раз за разом повторяла себе Гермиона, каждую жертву внося в длинный список, скрывающийся за кожаным переплётом рабочего блокнота. Но что, если существует такая болезнь от которой нет никакой возможности вылечиться? И ни один врач больницы Святого Мунго даже не пошевелил бы пальцем, в попытке исправить всё то, что с каждым днём плотнее оседало в её душе. Практически становилось второй сущностью. Отражением каждого совершённого преступления, виновник которого до конца жизни останется безнаказанным. Покрывать убийство приравнивалось к тому, чтобы нести по меньшей мере половину ответственности за преступление. И рассматривая своё отражение в зеркале, медленно проводя пальцами по впалым скулам — одним из признаков сообщающих, что слишком поздно бить тревогу — она понимала, что несла. Брала, тащила на своих плечах и не отказывалась от ответственности. Если бы, когда-нибудь, в зале суда пришлось предстать ей, показания содержали бы в себе лишь два предложения: «По-другому мог поступить каждый из вас. Но меня никогда не было в этом списке». Гермиона Грейнджер не привыкла отказываться от того, что являлось её значительной частью. И не имело значения — это была привычка пить апельсиновый сок по утрам. Или любить человека, из-за которого на следующее утро твоё тело могли найти с перерезанным горлом. Чтобы спрятать его здесь, ей понадобилось несколько недель на применение самой тёмной магии, скрывающей это место ото всех, кроме двух исключений решивших пойти против всего магического мира. А ещё не имеющееся количество сил, которые, видит Мерлин, вернутся к ней точно не в ближайшее время. В школе он учил её темным заклинаниям, не обращая внимания на то, как правильная гриффиндорка прятала лицо в руках и отшучивалась, что ей это никогда не пригодится. Ему доставляло удовольствие смотреть, как тонкие, слегка дрожащие пальцы Грейнджер обхватывают его палочку, послушно повторяя движения, о которых никогда не напишут в учебной литературе. — Почему я не могу пользоваться своей палочкой? — каждый раз интересовалась девушка, в моменты, когда он переворачивал страницы очередной разваливающейся от времени книги. — Потому что она никогда не была создана для этого. Малфой не разделял свои грехи с кем-то другим. И не раздавал свои преступления, как крашенные яйца, которыми все обмениваются на пасху. Это был отдельный ритуал: осторожно накрывать её руку своей ладонью, медленно проводя по костяшкам, будто забирая все сомнения от будущих совершенных действий. — Ты уже подчинила себе мою палочку, — влажный шёпот проник в её ухо. — Тебе поддаются почти все темные заклятия, — он чувствовал привычную дрожь в хрупком теле, но не собирался останавливаться. — И главной победой будет определенно то, что в самой жестокой схватке ты сможешь повергнуть даже меня. Во время войны эти слова часто эхом проносились в её голове. Когда она безошибочно применяла проклятья вырезающие всех в радиусе нескольких метров, а потом никогда не отвечала на провокационные вопросы на собраниях Ордена Феникса. Гермиона просто выполняла то, что была должна. Так, как он её этому научил. Гриффиндорка ловила себя на мысли, что не она стала его частью, а тождественно наоборот — он будто поселился внутри контролируя каждое её действие. Девушка всегда думала, что ему кажется, будто он нагоняет на неё дичайших страх. Что она находится рядом только потому что не видит для себя другого выхода. Отчаянно бьётся в закрытую дверь, раз за разом прикладывая к поверхности ухо и прислушиваясь к звукам снаружи — незначительным авансам на её обнадёживающее спасение. В этом была часть правды. Она действительно не видела для себе иного исхода. Признание себе, что даже по ощущениям Гермиона стала практически его частью, пронзило её так неожиданно, что в секунду захотелось обернуться в поисках направленного в неё заклинания внушения. Это не было таковым. Это было тем самым чувством, после которого ты никогда не сможешь вернуться к жизни, которую много лет строила у себя в голове. Точка невозврата. Или конечная остановка, обратный маршрут которой закрыт по техническим причинам. И любые работы по исправлению неполадок отложены на неопределенный срок.   После объявлении о его «смерти» для всего магического мира, Гермионе понадобился целый флакон Феликс Филициса для того, чтобы выкрасть его палочку из отдела улик в Аврорате, и сделать её точную копию, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Этой самой палочкой, она выводила тёмные руны, закрываясь от сильного ветра и прячась под защитой от крупных капель ледяной воды. — Маяк, Грейнджер? — его бровь слегка выгнулась вверх и он посмотрел на неё с таким призрением, будто она предложила ему будку дворового пса. — Сколько раз мне нужно повторить, что это место находится в аномальной зоне не считывающейся маггловскими радарами, и отталкивающей все виды магии поиска? Это единственное место во всём мире, где ты можешь спокойно провалиться под землю. — Провалиться под землю? Звучит так, будто ты организуешь мои похороны. — Прекрасно знаешь, что с этим ты уже много лет справляешься без меня. Она никогда не хотела знать столько о видах существующей смерти. Не хотела перебирать варианты того, что произошло очередным вечером, когда рукава его рубашки снова оказывались закатаны, потому что так было удобнее. Она никогда не хотела прожить жизнь по тому сценарию, который он написал для неё собственноручно. Гермиона отмечала многие моменты, которые спокойно могла сделать в обычной жизни, но рядом с ним, они автоматически вносились в список самых строгих табу. Элементарно поднять голову, и дольше нескольких секунд смотреть в его серое, осунувшееся лицо, было худшим риском для её и без того не совсем нормальной жизни. И если бы её спустя несколько лет попросили описать всё, что девушка помнила об этом времени, она бы с точностью перечислила количество камней на дороге от пункта трансгрессии до самой входной двери. И с такими же подробностями описала щели в деревянном полу, сквозь которые ощущался тот холод, который хранила в себе морская вода. Обязательно бы добавила нескончаемый вой ветра, и гулкий стук маленьких камней, которые то и дело сыпались с несущих стен.   Она не знала никаких подробностей о девяти кругах ада, в своё время так красноречиво описанных Данте. И если когда-то автор в названии заявил, что всё это может именоваться как «комедия», то проводя тождественные параллели, Гермиона Грейнджер хотела бы изменить название величайшей классики в мире, и заявить о том, что всё это можно описать лишь словом трагедия. Божественная трагедия, в которой некрасиво рушатся судьбы, затягивая друг друга на самое дно. Так же она хотела бы посмеяться над числом девять, потому что за все эти месяцы Гермиона никогда не назвала бы точную цифру сводящих в могилу мучений. Она могла бы назвать лишь местоимение он, а всё остальное, в любом случае, не имело бы никакого смысла. Плохо разыгранная пьеса. С насквозь прогнившей сценой и полным отсутствием зрителей. Здесь даже не было крыс. Они, к сожалению, ещё не научились преодолевать такое расстояние по вечно не стихающей воде. Или трансгрессировать туда, куда вздумается их крошечным мозгам. Спектакль получился для двоих. Один актер. И человек, помогающий с декорациями. Совместная работа шла туго, а Грейнджер продолжала повторять: — Если два корабля столкнутся, они оба пойдут ко дну. На эти слова он лишь невзрачно усмехался, говоря о том, что если бы про них написали книгу, она бы называлась: «В море тонули корабли». И эти слова являлись очередным доказательством, что всё это не стоило ни секунды её, когда-то, безупречной жизни. Сколько раз она говорила себе, что приходит сюда в последний раз? Это обещание преследовало её с самой первой аппарации и ощущением холодных камней, расцарапавших колени, когда не смогла удержаться на ногах. Теперь белёсые шрамы, тогда были яркими царапинами, перемазанными кровью и оставляющие разводы грязи на слегка смуглой, после лета, коже. Первый. Последующий. Последний. Все эти слова начинались на одну букву, имея совершенно противоположный смысл, который не имел никаких точек пересечения.

***

— Ты помнишь момент, в которой всё начало меняться? — этот разговор случился на последнем курсе, когда она была единственной, кто в Большом зале не прикрывал рот ладонью от только что прочитанных новостных статей в Пророке. Ситуация, к слову, была не самой удачной, ведь начинать такой разговор, пусть и в пустующем коридоре, было довольно опрометчивым решением. Малфой тут же подхватил её под локоть, машинально оборачиваясь по сторонам, словно это движение должно было тут же забрать свои слова обратно. — Я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос. Она помнила, насколько он был возмущен, когда девушка отдернула его руку, ударив по запястью и резко остановилась по середине учебного коридора, совершенно не волнуясь обо всем, что сейчас выбивалось из понятия норма. Ей было плевать на место, его компанию и то, что любопытные портреты уже сделали шаги в соседние рамы, чтобы новые сплетни было слышно, как можно лучше. Единственное, на что ей было не плевать — заголовки газет, где в каждой букве для неё отпечатывалось одно имя. — Это существовало изначально. — Что ты имеешь ввиду? — Отсутствие начала. — Так не бывает. В психологии есть теория, что каждый поступок имеет свою причинно-сл… — Убийство всегда является концом. Ни о каком начале там не может идти и речи. Больше они к этой теме не возвращались. Ей оставалось лишь следить за его изменениями, и проглатывать ядовитый ком встающий поперёк горла. Захлебываться невысказанными словами, которые никогда бы не смогли повернуть всё в противоположную сторону. «Ты просто не значишь для него столько, чтобы это могло что-то изменить». Это было, как играть с ребёнком в вопросы, и на любое «Почему?» получать безапелляционный ответ: «Потому что». Невозможно вернуть в первоначальное состояние то, что в какой-то момент дало даже малейшую трещину. При тусклом свете качающейся от слабого ветра лампы, сейчас она пыталась найти хотя бы крошечные черты того человека, которым он являлся раньше. Привычная бледность приобрела серый оттенок размоченной газетной бумаги. Ей казалось, что за столько лет она уже забыла то, как он выглядел до момента, когда весь мир узнал о нём страшную правду. Забыла ощущение выглаженной ткани его белых рубашек, которые она то и дело сжимала в своих ладонях, притягивая ближе к себе. Совершенно не ощущала запаха сырого дерева, который первым встречал её утром, когда она просыпалась в его спальне. И точно не помнила лёгкую улыбку, с которой Малфой каждый раз наблюдал, как она выплёвывала волоски пера, от задумчивости слишком долго находившиеся у неё во рту. Всё это вытеснялось кучей неопрятных образов, и запахом Оборотного зелья, раз за разом представляя перед ней образ совершенно чужого человека. Это был бы идеальный вариант — стать чужими. Пойти каждый своей дорогой и больше не видеть всё то, что серыми тенями отражалось на исхудавшем лице. Во всём этом плескалось многолетнее отчаяние, указывающее на то, что любой из прожитых им дней он мечтал сделать последним. Если бы у него только была такая возможность. Если бы она снова дала ему палочку в руки, или хотя бы один раз принесла любой хрупкий предмет, осколки которого, помогли бы в конце концов поставить жирную точку. Драко Малфой был здесь для этого. Потому что она поклялась, что он больше никого не убьёт. И он сам занимал в этом списке первое место.