(не) Последний раз

— Я больше не буду вас просить меня целовать, наставник Тигнари. Никогда, — задумчиво говорит вдруг Коллеи, и пусть это и логично, и давно ожидаемо, и даже по-своему правильно — его сердце болезненно спотыкается. Как в любимых ей романах о героях и приключениях — пропускает всего один удар; на мгновение, почти незаметное, помедлив, Тигнари укрывает ее плечи теплой, плотной накидкой и садится на траву рядом. Вечер уже поздний, от речной воды тянет свежестью и сырой прохладой, а ей все еще ни к чему лишний раз подмерзать. Гаснут один за другим огоньки Гандхарвы, лесные стражи, закончив скромное празднество, устроенное в честь ее дня рождения, по расписанию уже разошлись в дозор. Со временем Коллеи полюбили в Гандхарве все, от мала до велика — Коллеи он любит тоже и отчетливо слышал, что она не хочет больше его целовать, поэтому, вопреки обычной близости, выдерживает достаточное расстояние между ними, не касаясь ее ни бедром, ни даже кончиком пальца. Но Коллеи сама соскальзывает головой на его колени, поднимает к его лицу осторожный, доверчивый взгляд огромных пурпурных глаз. — Это ведь мой третий день рождения, наставник. — Пятый, — тут же поправляет Тигнари с дотошностью ученого. — Пятый день рождения, который ты отмечаешь в Гандхарве. — Третий, с того дня, как я просила вас меня поцеловать, — напоминает Коллеи по-детски безжалостно, и смутный жар смущения касается его щек во влажном, пахнущем мхами и травами воздухе леса Авидья. Послушный, ухоженный мех на хвосте немного пушится, начиная его выдавать. Он бы солгал, сказав, что тот поцелуй, что вкус и тепло ее губ не помнит. Снизу вверх Коллеи глядит на него бестревожно, улыбается так, словно его колени — самое безопасное и уютное место в мире, а его близость не вынуждает ее как прежде искать укромную норку или дупло, чтоб поделиться тем, что проросло в сердце, чтоб сказать, и Тигнари искренне, искренне рад, что она нашла в себе силы. Даже если это, к его удивлению, больно. — Ты ничем мне не обязана, — говорит нарочито спокойно и сухо, почти ворчливо даже, хотя сердце странно дрожит и ноет этой странной, в покое и мире Авидьи почти забытой уже им болью, далекой от той, что умеют облегчить врачи. Мягкие зеленовато-русые пряди завитками щекочут, наверное, ей шею, кожа посмуглела на мягком, теплом солнце… Выросла и окрепла, словно хрупкий, дикий росток, попавший в плодородную почву леса Авидья, пустивший здесь, наконец, прочные, крепкие корни. Среди леса, который Тигнари так искренне полюбил, неотъемлемая уже, неизбывная часть его биосферы, единственный дом, куда он всегда вернулся бы изо всех людей и из мест. Это были три года — достаточно долгие. На его одежде Коллеи оставляла штопку неловкими, негибкими от элеазара руками, заставляя его внутри морщиться не от косоватых стежков, неказистых, но прочных, главное, а от вида ее в кровь исколотых пальцев, но уважая ее решимость, он никогда не жалел, но молчал. Сам лечил ее разбитые в стремлении помочь другим коленки, лечил раны и ссадины, как умел, как мог, зашивал-скреплял прорехи в измученной, разодранной с детства душе. С мертвящим не хуже зоны увядания ужасом вспоминается год, когда без видимых глазу причин ее болезнь, словно глубоко пустивший корни сорняк, подняла голову, вновь расцвела темными чешуйками сквозь мягкую, тонкую кожу и без того ни за что награжденную шрамами. Ту зиму в Авидье Тигнари помнит, наверное, самой страшной — как слабела она на глазах, бледная, исхудавшая, измученная болью и липким, ледяным смертным страхом; как сам не спал ночами, пытаясь усилить хоть как-то лекарство, перетряхивал всех знакомых и незнакомых медиков, цепляясь за каждую крошку надежды, за каждую, даже безумную мысль, за молитвы давно оставившей мир Руккхадевате, в силу которых толком не верил сам. Ночами держал ее за руку, ощущая сквозь смутную полудрему, как успокаивающе толчками бьется пульс, вместе с ней по слогам читал наивно-пафосные романы и новые, выходившие раз в месяц сказки про Аранар — больше ее боялся, что она не узнает, чем все закончится. А Коллеи цеплялась — за его руки, за его близость, впиваясь огромными на побледневшем худом лице глазами в самую душу куда-то, просила не уходить. Цеплялась за жизнь, как росток на осыпи, изо всех сил цеплялась, наотрез отказываясь сдаваться, и тогда он жалел лишь, что не может ей отдать своих хоть половину сил, потому что воли в ней и в самой всегда было в избытке. Вместо этого незаметно отдал ей слишком много сердца — а теперь уже не забрать, и ни к чему смущать ее запоздалыми, не уместными уже признаниями. Пусть так и будет. — Это неправильно, — тихо говорит Коллеи, вновь не сводя с него взгляда. — Неправильно было заставлять вас меня целовать тогда, просто потому что я так больна и несчастна. Теперь… наставник Тигнари, обещаю, я обязательно буду счастлива! — выдыхает она с искренним пылом и, сама того не замечая, сжимает его ладонь в своей, маленькой, жесткой, даже через его перчатку теплой. Даже если Коллеи никогда не захочет его целовать… — Это все, чего я хочу, — кивает Тигнари, только длинные уши немного подрагивают, предательски выдавая смутную, непривычную грусть, с которой он пока не может до конца справиться. — И я буду! — приподнимается Коллеи на локтях. — Даже если вы навсегда оставите Авидью и вернетесь в Академию, я все равно буду счастлива — раз будете счастливы вы. Если вы возьмете меня с собой, хоть бы и просто ассистенткой, буду счастлива тоже. Даже если вы будете счастливы с кем-то… — непривычно громкий, уверенный голос ее становится глуше, дает все же трещину. — Если вы никогда, никогда не полюбите меня… Напряженными пальцами она больно сжимает его руку в своей, и глаза, огромные, глубокие, как лесные, тихие озера, все-таки становятся влажными. По загорелым скулам слезинки стекают блестящими в ночи каплями. — Я все равно буду счастливой. Буду бороться, наставник Тигнари. Ради себя. Ради вас, — торопливым движением она стирает влажные дорожки с щеки и широко улыбается — словно солнечный луч сквозь густую листву адхигам теплом касается оставшейся половины его сердца, согревая изнутри нежностью, гордостью… и любовью тоже. — Я счастлива, наставник Тигнари, — повторяет она его мысли тихим, знающим цену и важность слов эхом. — Я уже счастлива просто любить вас. Горло у него вдруг сжимает странным, растерянным спазмом — потому что откуда в одной хрупкой, израненной девочке столько воли и столько силы, что ни один ученый Академии не сумел бы ни понять ее, ни описать. Тихо выдохнув, Тигнари осторожно переплетает пальцы с ее тонкими пальцами. — Поцелуй меня… если можно, Коллеи, — просит он так же обманчиво просто, как день за днем просил ее принести лекарственных трав или подбодрить больного ребенка, только теперь от ее близости вновь ставшее целым сердце колотится где-то в горле. — Пожалуйста, — подумав, добавляет он вежливо. Огромные выразительные глаза ее вспыхивают живым и нежным сиянием ярче любых драгоценных камней, отдаваясь где-то внутри него самого теплом и светом. А вкус ее обветренных губ — прежний. И в тоже время совсем как в первый раз.