Стены, трещины

Дракко он нашёл там же, где оставил, мирно щиплющим траву в паре шагов от тропки, уходящей вниз по каменистому холму. Закатное солнце било в глаза — пришлось приложить ладонь козырьком, чтобы убедиться, что фигурка в тёмных штанах и рубахе там, рядом с конём, ему не чудится. Загорелая ладонь медленно, размеренно гладила мускулистую шею снизу вверх, пальцы ныряли в густую гриву. Растрёпанные, выгоревшие на солнце волосы почти сливались с ней. Заслышав шаги, девушка не отпрянула, спокойно повернула голову. — Робер. Я боялась, что меня позовут раньше, чем ты придёшь, и я не успею попрощаться. — Мы толком и поговорить не успели, — он с сожалением пожал плечами. — Я слышал о тебе, о том, что ты приняла присягу после Лаик, но встретить тебя здесь, Ро… Она вскинула ладонь: — Ричард. Теперь Ричард, только так, — улыбнулась, смягчая резкость своих слов. Он кивнул: — Герцог Окделл. Подошёл ближе, стал отвязывать повод. Она отступила, давая ему потрепать коня по шее, по крупу. Дракко беспокойно скосил глаз, ноздри слегка раздулись. — Привык ко мне, — сказала она. — С его прежним хозяином мы часто скакали конь о конь. Но он чуткий, он тебя призна́ет. — Не зря же меня прозвали Иноходцем, — Робер добродушно усмехнулся. Что-что, а с лошадьми ладить он умел — и понимал их куда лучше, чем людей, в чём уже не раз успел убедиться. — А прежний что же, убит? Она покачала головой: — Его разжаловали, рядовым в пехоту. Наверное, он бы мог оставить Дракко, о нём бы позаботились до конца похода, но… Робер кивнул. Видно, нестерпимо было разжалованному глядеть на всё то, что напоминало о прежней жизни, о надеждах, о славе. Осуждать его не хотелось, но всё же — расстаться вот так с тем, кто нёс тебя на своей спине… — Он и со мной теперь редко заговаривает, — она точно эхом подхватила его мысли. Ро… нет, Ричард. Лучше ему и в мыслях так её называть. — Сердишься на него? — Чего мне сердиться, — она пожала плечами — слишком быстро. — Кто рад моей дружбе — рада и я, а нет — навязываться не стану. Совсем другое у неё лицо, подумал он. Не то, что он помнил — когда она бежала через двор, хохоча, и висла у Эгмонта на шее. Совсем кроха, круглолицая, розовощёкая… глаза даже другие. — Вот такой тебя помню, — он показал ладонью у колена. Она улыбнулась — одними губами. — А я вас, по-моему, и не различала. Красное и золотое, чёрные волосы, усы, смех громкий — Эпинэ. Да, посмеяться он когда-то любил. Он рассеянно провёл рукой по спине Дракко. Вскоре надо будет его седлать: бакраны хотели выехать прежде темноты. Он перевёл взгляд на небо на западе, наливающееся алым, будто вспухающий рубец. Дочь Эгмонта смотрела туда же. — Тебя не хватятся? — Если бы что понадобилось — послали бы, — равнодушно отозвалась она. И вдруг выдохнула, почти выкрикнула: — Ускакать бы! Одной! Чтоб не видеть никого! Только трава, трава, небо, запах горький… — добавила тише, глуше. Он повернулся к ней — широкие светлые брови сдвинуты к переносице, лоб прорезан мучительной складкой. Сжатый кулак едва заметно подрагивает. Робер будто что-то толкнуло в грудь. Он не колебался: — Едем со мной. Я изгнанник, это верно… дважды изгнанник, — он горько усмехнулся. Но со мной тебя никто задеть не посмеет. И принц Альдо будет счастлив познакомиться с герцогом Окделлом. Ничто в ней не оживилось в ответ на его слова. Усталый взгляд скользнул по его лицу. — Герцог Алва предлагал мне то же самое. У Робера вырвался тихий, изумлённый выдох. — Ворон предлагал тебе ехать со мной? — Ещё когда мы ходили к бакранам, смотреть их алтарь, — она кивнула. — Окделл, — протянула она низко, в нос, передразнивая, — как у вас с тягой к дальним странствиям? — Выпрямилась, упёрла руку в бедро и продолжила тем же голосом: — Я давно ничего не хочу, кроме вина, песен и врагов, но вы, если желаете, можете отправляться хоть в Агарис, хоть в Гайифу, хоть к Закатному пламени. Робер покачал головой. Всякому оруженосцу, должно быть, обидно подобное безразличие. Но Ричард… Да не лучше ли, что он решил её отослать? Окделл и Алва — разве может из подобного вынужденного союза вырасти хоть что-то доброе? Если бы он сам и Альдо могли предложить дочери Эгмонта участь более достойную, чем полунищенское, полумещанское существование в Агарисе! И всё же… — Ричард, Ворон, он ведь… Ты сама видела, что он творил. Деревни… Это даже не бесчестно, это — бесчеловечно. — Я дала клятву, — Ричард вскинула голову. — И не мне судить поступки моего эра. — Я понимаю, — он шагнул к ней в каком-то неразумном порыве заслонить, удержать. — Ты Человек Чести, Ричард — не только по крови, но и по сердцу. Такому, как Ворон, не место возле… — Довольно об этом, Робер, если ты не ищешь со мной ссоры. Его аж бросило в жар. Лоб взмок, будто вновь чувствуя липкую стекающую влагу плода абехо, сбитого пулей. Драться с дочерью Эгмонта — из-за Ворона? Создатель и все святые, да что ж это за шутка такая? — Прости, Ричард, — выговорил он. — Ты права, не будем об этом. Она улыбнулась — тоже, кажется, с облегчением. — Ты едешь сейчас? — Еду. А ты твёрдо намерена остаться? Она кивнула. — Пусть четыре скалы хранят тебя в дороге, какова бы она ни была. — Пусть четыре молнии освещают твой путь, каким бы он ни был, — отозвался Робер. Он седлал смирно стоявшего Дракко, а она всё не отходила, поглядывала то на них, то на закат. Робер ещё помнил, недобрая примета — пускаться в путь вслед заходящему солнцу… ну да что ему теперь до примет! — Подожди, — вдруг сказала она. — Я провожу тебя немного, до темноты вернусь. Оседлаю только Сону. — Не надо бы, — он с сомнением покачал головой. — Возвращаться одной опасно. Недобитые барсы, может, шалят. Они, наверное, только и ищут, на ком бы сорвать злобу. — На Соне я от кого хочешь ускачу, — она рассмеялась. — Пара хорн, не больше. Я сейчас. Побежала вверх по холму, к коновязи. Робер рассеянно смотрел, как мелькают в беге длинные ноги, и думал: поторопить бакранов, ехать прямо сейчас. Так ведь поскачет вдогон, с неё станется… Эгмонта он вот так же не сумел остановить.