Стены, трещины

Сквозь сон, сквозь толстое одеяло, сквозь плотную ткань рубашки к ней пробилось прикосновение чего-то холодного. Она вздохнула, пытаясь повернуться, поджать зябнущие ноги — и её ощутимо тряхнули за плечо. Дёрнувшись, она открыла глаза. В полумгле с трудом угадывались очертания брошенного в изголовье плаща, походного сундука у тканевой стенки палатки. Должно быть, только начинало светать. Лицо Первого маршала казалось бледным, угловатым. Он сидел возле тюфяка, скрестив ноги на морисский манер, и, похоже, всматривался в её лицо. Она моргнула. Должно быть, она всё ещё спит, вяло трепыхнулось в голове. Должно быть, это после сегодняшнего, после того разговора… да и не было же никакого разговора. Рокэ ни о чём не спросил, когда она появилась на пороге его палатки вместе с Коннером… вот уж кто не пытался хранить невозмутимость: загорелое лицо адуана пошло красными пятнами, и он старательно не глядел в её сторону, словно боялся, что не сдержится и крепкое словцо всё-таки вырвется. А Рокэ что за дело, Рокэ едва кивнул: «Вернулись, Окделл. Полюбовались закатом?» Не думать, отвернуться, сдвинуться на другой бок… Бледное лицо, однако, не растворялось перед глазами, не превращалось в пятно света на войлочной стене. Она всё-таки позвала вслух: — Эр Рокэ? — Окделл, — тихо, отрывисто донеслось в ответ. Она оперлась ладонью о тюфяк, села — колено неловко задело его поясницу. — Что-то случилось? У вас для меня поручение? Он покачал головой — чёрные волосы скользнули по плечу с едва слышным шорохом, упали на грудь. — Неурочный час, вы правы, Окделл. Её глаза, уже привыкшие к слабому синеватому свету, пробивавшемуся сквозь стенки, различили усмешку, приподнявшую уголок тонких губ. — Другой раз дам вам выспаться вместо тренировки, если пожелаете. Скажите, Окделл, для чего вам была эта прогулка? Хотели переговорить с Эпинэ без посторонних ушей? Для этого не требовалось забираться на пять хорн в степь, вы могли держаться в виду лагеря. Она пожала плечами. С Робером они вспоминали её отца — не заговоры, что ей за дело до них? Как ловко отец держался в седле, как сам вычёсывал гриву своему коню, быстроногому, серому в яблоках, как смеялся — гулко, добродушно, как вытягивал зазябшие ноги к огню, отхлёбывая добрый глоток яблочного сидра… Да и не верится, чтобы Рокэ занимали заговоры. Даже если б она выспрашивала о принце Альдо — Рокэ сам предложил ей ехать в Агарис. — Быть может, вопрос неправильный? — он смотрел на неё всё так же пристально, с кривой полуулыбкой. — Мне стоило спросить не «для чего», а «почему»? — Я сделала глупость, монсеньор, — медленно произнесла она. Ногти сами собою вжались в ладонь. — Это был ненужный, ничем не оправданный риск. Я понимаю. Как же ей стало жутко тогда, в степи. Будто очнулась — и поняла, что уже не слышит стука копыт, не видит, оборачиваясь, тёмных точек в траве, сползающихся к горизонту. Робер и бакраны далеко… её никто не услышит, даже если крикнуть, позвать изо всех сил, надрывая глотку. Сухая трава шуршит едва слышно, если ветер дунет — и ничего больше, ни звука, только стук копыт Соны по твёрдой, пошедшей трещинами земле, дробный, частый, будто бы испуганный… нет, Сона-то не боялась, это её ладонь, держащая повод, взмокла… и грудь полоснуло болью, когда вдруг застучали ещё копыта. Барсы?! Лагерь близко, надо держать к юго-востоку, это она помнила… а если отрежут? — Я тоже сделал глупость, — с расстановкой произнёс Рокэ. — В гостях у наших приятелей-козопасов, у алтаря Гарры, я видел много всякой дряни, какая и под сакоттой не привидится. Что-то, вероятно, почудилось и вам? — Камни, — она сглотнула. — Они… неслись, сметали всё, и пели… я пела с ними… Он кивнул. — Олларию встряхнёт так, что мало не покажет. Не её одну, конечно, весь Талиг, прокатится по Золотым землям — может, по всему миру. И всё же в Олларии самая червоточина. Вы приняли на себя ношу Повелителя Скал, хотя от рождения она была предназначена не вам. Если вы останетесь в Талиге к Великому Излому… — Я не убегу, — быстро сказала она. — Окделлы не трусят. И, даже если эта роль не была мне предназначена — я сама вызвалась. — Вызвались, — вновь едкая усмешка, — скажите ещё, по своей воле и с осознанием. Я и не сомневался, Окделл, что вы ответите мне именно так. Внутри что-то больно сжалось — и отпустило, она глотнула воздуха полной грудью. — Вы потому хотели меня отослать? — Она помолчала, выжидая, чтобы голос не дрогнул. — Так, будто вам нет до меня дела? — Те, до кого мне есть дело, как правило, заканчивают нехорошо. Хуже — только те, кому есть дело до меня. Он сощурился, глядя на неё в упор: — Отдаёт дидериховщиной, не правда ли? К сожалению, эту закономерность я проверил не раз и не два. Однако, Окделл, мне действительно жаль, что я тогда наговорил вам чепухи и, возможно, ранил вас. Она точно не стоила того, чтобы срываться в степь на ночь глядя. — Почём вам знать, стоило или нет. — Она с ужасом услышала, как шмыгнула носом. Тюфяк под ним хрустнул — он придвинулся, белое, точно выточенное из мрамора лицо было совсем близко, глаза темнели глубокими провалами. — Пару ночей назад я видел сон. Вы верите в вещие сны? Помедлив, она пожала плечами: — Иногда… — Напрасно верите. Сны — игра воспалённого воображения, обманка для разума. Порой — весьма убедительная обманка. Мне снилось, будто мы с вами повздорили — из-за Феншо, что ли — и вы вот так ускакали в степь. Одна. Вас искали. Долго, с собаками. Адуаны прочёсывали степь, Эмиль своих кавалеристов поднял. — Не нашли? — Нашли. — На белой длинной шее, в распахнутом вороте тёмной рубашки, шевельнулся кадык. Она сглотнула тоже. От затылка к пояснице пробежала влажная липкая дрожь. — Трава была примята, видно было, где волокли, совсем бурая, и мухи стаями поднимались. Эмиль мне сказал не смотреть. Я, кажется, его отпихнул. Подошёл, наклонился. Рокэ покачал головой. Он смотрел куда-то в полумрак, за её плечо, широко раскрытыми глазами. До неё еле слышно доносилось его дыхание, глубокое, тяжёлое. — Если в тебе есть обида на меня — бей меня, — сказал он. — Не себя. У тебя вокруг и так найдётся достаточно тех, кто захочет причинить боль, сломать, уничтожить. Живи. — А ты? — выдохнула она, наклоняясь. Сама едва ли понимала, о чём именно спрашивала — и обдумать не успела: твёрдые тёплые пальцы обхватили её лицо, запрокидывая подбородок, и губы прижались к губам. Они были сухие, немного горчили, будто полынь. И язык тоже, горячий, ласковый, настойчивый — от каждого соприкосновения её будто покалывали искорки жара, проскальзывали под кожей, и она вздрагивала, стараясь сильнее прижаться к нему. Она, кажется, сопела: в носу всё ещё закладывало, и дыхания не хватало. И Рокэ дышал быстро, шумно, неровно. Спиной она вновь сползла на тюфяк, и Рокэ почти лёг сверху, тяжёлый, крепкий… оттянул ворот её рубахи, приникая губами, втягивая кожу, потёрся пахом о её бедро — и замер, уронил голову, уткнулся лбом ей в плечо. — Ты чего? — шепнула она, зарываясь пальцами в густые гладкие волосы. К ноюще-сладкому ощущению внизу живота, к жару в груди понемногу примешивался колючий страх: как это будет, неужели прямо сейчас, вправду ли это очень больно, и как же ей быть потом, узнают ли, а если да — останется ли она герцогом Окделлом, оруженосцем Первого маршала, а если вдруг будет ребёнок… Лучше сейчас, отчаянно подумала она, пока не струсила окончательно. Она же так хотела узнать, каково это, думала — никогда не случится… чтобы Рокэ, чтобы именно с ним, чтобы он остался с ней… — Давай, — потянула ладонь Рокэ к поясу своих штанов. — Я согласна. Я хочу. Прохладная ладонь медленно прошлась по её животу под рубахой, помедлила. Рокэ наклонился к ней — волосы пощекотали ей лицо, колючая щека коснулась щеки. — Не спеши, — сказал он, — с тем, о чём ты можешь пожалеть наутро. И быстрее, чем её обдало бы холодом разочарования, добавил: — Можем сделать по-другому. — По-другому? — она взглянула ему в лицо. Его глаза блестели, волосы растрепались, разомкнутые губы жадно ловили воздух. На белых острых скулах отчётливо выступали пятна румянца. — Это как? Отстранившись — солома в тюфяке вновь зашуршала, и что-то кольнуло под коленкой — он вновь вытянулся, опираясь на локоть, потёрся носом, щекой о её бедро. Руки приподняли её бёдра, скатывая штаны к коленям вместе с исподним, и его горячее дыхание она ощутила голой кожей, охнула, закрыла глаза. — Можешь хватать за волосы, — выдохнул он, — если захочется. Только не кричи.