4:13 Dream

Все началось спустя несколько дней после того знаменательного вечера, когда на пальце Эстер с коротким, плохо подпиленным ногтем стало поблескивать изящное кольцо. Это кольцо возвещало всем вокруг о том, что его миловидная обладательница теперь чья-то невеста. Но начать, конечно, нужно не с этого. Несколько лет назад в каком-то там царстве, каком-то там государстве, короче говоря, в Лондоне, Эстер Лоусон решила перебежать дорогу в неположенном месте, и ее снес (о, Боже, нет!) не автомобиль. Не бойтесь. Мы не станем здесь повторять одну из историй, которой восхитились бы создатели ромкомов из девяностых. В нее врезался всего лишь велосипедист, который, как выяснилось позже, и сам не особенно соблюдал правила. Все вышло глупо, больно (Эстер сильно ушибла колено) но почему-то показалось обоим смешным. Поэтому, как только виновница этой маленькой тупой аварии, опираясь о плечо велосипедиста, обрела равновесие и заглянула в глаза своему новому знакомому, все как-то само собой утряслось. Они улыбнулись друг другу, и это стало началом большой дружбы, которая зародилась точно по взмаху волшебной палочки. Его звали Хоб Гэдлинг, и, разговаривая с ним, Эстер казалось, что этот мужчина прожил уже тысячу жизней, до того интересным собеседником был. Иногда, болтая с ним в пабе, она ловила себя на мысли, что Хоб чертовски хорош. А его глубокие познания в истории, литературе, каких-то бытовых мелочах подчас просто шокировали девушку своей точностью и достоверностью. Он не был красавчиком, но в его теплой улыбке и внимательном взгляде Эстер находила покой, забыв обо всех своих невзгодах и тревогах. Ей было одиноко, Хоб вернул в жизнь краски, избавил от тоски и привычки напиваться в одиночестве. Теперь они напивались вдвоем. В том пабе, где Хоб работал за стойкой последние пять лет. Их отношения развивались стремительно и пугающе правильно. Ей нравилось, что он лишен раздражающей жажды достигнуть в этой жизни всех возможных высот, расслаблен и на многие вещи смотрит не так, как большинство ее знакомых и друзей. Да, Гэдлинг был старше, но они во многом сходились, кроме, пожалуй, вкусов в музыке и литературе. Кино оба смотрели редко, предпочитая театр как искусство, неспособное к фальши. И уже очень скоро все их общие друзья, а также родители с Эстер, с облегчением выдохнули, единогласно заявив, что они с Хобом — пара, созданная на небесах. Еще через какое-то время Хоб поделился с Эстер своей идеей о покупке паба в нескольких часах езды от Лондона, в одном захолустном, но живописном местечке, где у него был небольшой коттедж. А раз уж она все равно не знает, чем планирует заниматься (кроме чтения, пьянства и небольших подработок то тут, то там, позволяющих оплачивать счета и сводить концы с концами) то может составить ему компанию в роли новоиспеченной жительницы пригорода. ­– Просто скажи «да»! — именно так, посмеиваясь, практически шутя, Хоб и втянул ее в эту авантюру с переездом и совместным проживанием. А через год, повторив эту реплику, попросил ее руки в присутствии всего нескольких друзей за обычным субботним ужином в их уютном коттедже. И она сказала «да». В обоих случаях. Отъезд из Лондона, города, с которым Эстер так боялась расстаться, оказался самым лучшим решением за последние несколько лет ее жизни, проведенные в алкогольном тумане, поиске ответов на вопросы, которые она получить так и не смогла, и измотавшей душу тоске. Тоске, раздирающей ее изнутри. Тоске по НЕМУ. Убедившись, что ОН окончательно исчез из ее жизни, Эстер со временем сполна смогла оценить последствия этой утраты. Быть собой прежней она уже не могла, а как жить без НЕГО дальше, так и не научилась. И даже в самые хорошие дни ее не покидало ощущение пустоты. Будто кто-то вскрыл грудную клетку, вытащил оттуда все содержимое, и наспех заштопал. Но рядом с Хобом она менялась. Вдали от Лондона она менялась еще сильнее. Глядя на то, как утреннее солнце окутывает золотистым светом лесную чащу у озера, рядом с которым стояло жилище Хоба, Эстер хотелось жить. Жизнь была повсюду. В предрассветном пении птиц, аромате лесных трав, влажных от росы поутру, облаках, медленно скользя по разлитой в небесах лазури, проплывающих над ее головой. В улыбке нового возлюбленного и его остротах, которыми Хоб щедро сыпал направо и налево. Даже в том, как он держал ее за руку или наклонялся, чтобы поцеловать, заключались крошечные моменты радости, которые со временем помогли вновь обрести желанное успокоение. И она решила дать этой жизни еще один хренов шанс. Принимая от Хоба чудесное маленькое колечко, она сказала «да». Choose life, как завещал Марк Рентон, спасаясь от погони с украденным телевизором в руках. И Эстер повторила за ним, пообещав себе, что ее новая жизнь точно будет лучше прежней. А потом что-то произошло. Впервые она почувствовала чье-то незримое присутствие рядом с собой теплым июньским вечером, сидя на веранде с книгой в руках. Это было ее любимое занятие, читать, сидя здесь, в огромном кресле-качалке, которое Хоб привез с распродажи личных вещей одной местной семьи, которая решила переехать в город. Книга, которую она читала, была словно вода, просачивающаяся сквозь пальцы. Эстер никак не могла уловить суть, хотя не видела в этом тексте ничего особенного. Повествование казалось ей скучноватым, мысли разбегались. Она то и дело отвлекалась и, в конце концов, задремала, окутанная морящим теплом летнего вечера. В этот момент она вдруг почувствовала, как кто-то прошел мимо, едва коснувшись ее лица. Будто чьи-то пальцы осторожно дотронулись до щеки. Но все произошло слишком быстро. Это ощущение можно было сравнить с потоком ветра, который бросает в лицо взмах крыльев птицы, пролетевшей совсем рядом. Эстер вздрогнула, окончательно пробудившись. Книга Клариси Лиспектор, лежащая у нее на коленях, шлепнулась вниз, на подгнившие кое-где от сырости доски веранды, раскрывшись на середине. Резко поднявшись, девушка начала растерянно оглядываться по сторонам: — Кто здесь? — произнесла она довольно громко: — Хоб? Это ты? Привычка обманываться была одной из ее любимых привычек. Она прекрасно знала, что никакого Хоба здесь нет, ведь он уехал на машине, приближение которой сразу было бы слышно. Эстер сделалось не по себе. Подняв книгу, она быстро зашла в дом и, заперев дверь, вдруг громко рассмеялась. Рассмеялась, как безумная. — Будто бы ЕГО сможет остановить какой-то долбаный замок! — пробормотала Эстер, снова оглядываясь вокруг. В доме было тихо. Вечерние лучи солнца наполняли гостиную оранжевым светом, в котором, переливаясь, как алмазная крошка, летала пыль. И почему она сразу подумала о Морфее? — Действительно, почему? — повторила Эстер вслух, проходя мимо зеркала, висящего на стене. В отражении на нее смотрела уже совсем другая женщина. Все еще молодая, но глаза, вокруг которых медленно начинали собираться первые морщинки, были полны тихой скорби. За последний год она немного поправилась, что ей, бесспорно, шло, делало более женственной и не такой истерично-угловатой. Длинные русые волосы на солнце отдавали золотистой медью, придавая всему ее образу особый шарм. И хотя нельзя было назвать женщину, отражающуюся в зеркале, красивой, во всем ее островатом, «лисьем» лице, была своеобразная притягательность, загадочная и несколько мечтательная. Но главное, чем отличалась Эстер в отражении от той Эстер, которая пару лет назад встретила Хоба Гэдлинга, истерзанная душевными ранами, алкогольной зависимостью и пристрастием к антидепрессантам, было вновь обретенное состояние покоя. Ей было так хорошо здесь: этот дом, эта глушь, озеро, добрый веселый будущий муж – все это стало, если хотите, ее собственным углом покоя. И Эстер с содроганием думала о том, что этот дивный новый мир, который она так аккуратно выстроила вокруг себя, шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком, вдруг рухнет, если ОН… Нет. Она не верила. Больше не верила в возвращение Онейроса. Да и был ли ОН вообще? Был ли ОН реальным? Вспоминая то недолгое время, что было у них двоих, Эстер все чаще приходила к выводу, будто Морфей, его любовь (если она вообще была) и все их странные отношения, определенно выходящие не только за рамки общепринятой реальности, были лишь видением, которое ей предательски подкинула судьба. Но все же… Иногда, позволяя себе забыться в мыслях и чувствах к НЕМУ, Эстер начинало казаться, что всю свою жизнь она лишь бродила в мире теней (как сражающиеся за трон Амбера принцы Роджера Желязны), и только ОН и был чем-то единственным настоящим. Мгновение реальности в огромном и долгом путешествии по долине, вымышленной кем-то, поддельной значимости всего, что окружало ее. Звук подъезжающего автомобиля заставил Эстер встрепенуться. — Хоб! — прошептала она, улыбнувшись своему отражению. Бросившись к двери, чтобы встретить любимого, она даже не заметила, что все это время за ней внимательно наблюдал тот, о ком она изо всех сил старалась забыть. Забыть навсегда, ныряя в раскрытые теплые объятия Хоба Гэдлинга, который, беззаботно насвистывая какую-то мелодию, уже выбрался из машины, и теперь с обожанием смотрел на бегущую к нему со всех ног невесту.

***

На следующее утро Эстер вновь почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Проснувшись около пяти утра, она долго лежала, пытаясь вновь уснуть, но в комнату проникали звуки зарождающегося нового дня и бледный утренний свет. Хоб крепко спал, отвернувшись от нее на правый бок. Тогда Эстер снова вспомнила эпизод из книги Лиспектор, в котором Лори идет купаться рано утром, пляж пуст, и она испытывает невероятные ощущения, настоящее наслаждение жизнью в моменте. Эти русалочьи забавы всегда притягивают странных женщин, подумала Эстер, тихонько вылезая из кровати, чтобы не разбудить Гэдлинга. Взяв с собой полотенце, она набросила на плечи тонкий халат, отказавшись от порочащей любую уважающую себя дочь Йеманжи мысли взять с собой бикини на тот случай, если ей вдруг встретятся такие же любители утреннего купания или кто-то из местных рыбаков. По дороге к озеру она ощущала странное возбуждение. В разлитой в утреннем воздухе прохладе ее кожа покрылась мурашками, соски затвердели, дыхание участилось. Добравшись до озера, которое в свете утра казалось совсем темным, Эстер внимательно огляделась. Вокруг не было ни души. Но почему же тогда ей казалось, будто всю дорогу кто-то шел за ней по пятам? Сбросив халат, девушка подошла к кромке воды и осторожно ступила вперед. Ступни обдало холодом. Эстер зашипела, сжала кулаки и, тихонько посмеиваясь, сделала еще несколько шагов. Когда вода полностью скрыла бедра и подобралась к животу, она сделала глубокий вдох и… В эту секунду что-то резко дернуло и потащило ее вниз. Даже не успев испугаться, она вдруг увидела, что темная озерная вода теперь сомкнулась над ее головой, и, лихорадочно дергаясь, Эстер попыталась всплыть наверх. Тщетно. Что-то словно удерживало ее. Вода была слишком холодной, сердце билось, как сумасшедшее, вокруг царствовала непроглядная тьма. Эстер не чувствовала под собой дна. Мысль о смерти промелькнула в сознании, как молния в грозовом небе, всего на мгновение, пока она собирала остатки самообладания, пытаясь снова и снова выплыть к свету, все быстрее удаляющемуся от нее. Но был и новый свет. Свет, исходивший от белизны ЕГО кожи, когда она увидела эти тонкие длинные пальцы, приближающиеся к ее лицу из холодной темноты. Ладони, не утратив прежней нежности, легли на ее шею. Эстер сдалась, утратив возможность сопротивляться. Больше у нее не было на это сил. Его взгляд – темный, порочный, сама власть страха – полоснул по лицу, как острый нож, рассекающий мягкую плоть. И когда пальцы Онейроса с жадной злостью стиснули ее горло, она услышала жуткий протяжный вопль, прекрасный и пугающий, точно все сирены разом завели вдруг свою скорбную любовную песнь. Что было дальше, она не помнила, способность соображать вернулась уже в тот момент, когда, откашливаясь и хватая ртом воздух, Эстер выбралась на берег. Дрожа от ужаса, она обнаженная упала на мокрый песок. По щекам текли горячие слезы. Ноги сводило, зубы стучали. Поискав глазами брошенный рядом халат, она, содрогаясь от холода и рыданий, завернулась в него и, пошатываясь, попыталась подняться на ноги. Обратив взгляд на тихое темное озеро, Эстер бросилась к дому. — Боже мой, детка, ты что, купаться ходила?! — Хоб проснулся, когда Эстер влетела в дом, точно снося все на своем пути. Выглядела она жутко. Бледная, дрожащая, вся в песке и тине, а с мокрых волос на пол продолжала стекать вода. Приподнявшись на локте, он насторожился: — Что с тобой? Что-то случилось? — Нет, нет… Я не знаю, — она направилась в ванную. Хоб последовал за ней, выбравшись из кровати. Эстер стащила с себя влажный халат и кинула в корзину с грязным бельем. Затем, стыдливо прикрываясь руками, обернулась к Гэдлингу: — Там был кто-то. — На озере? — Да, да, черт возьми! Там был какой-то псих! — закричала Эстер, со злостью глядя на мужчину: — Какой-то долбанный ублюдок хотел меня утопить! — Что?! — Хоб побледнел. Затем огляделся в поисках своего телефона: — Какого хрена, я сейчас же звоню в полицию!.. — Нет! — Эстер вцепилась в его руку: — Это ничего не даст, он наверняка уже убежал и я не… — Что ты такое вообще говоришь?! — перебил ее Гэдлинг: — Там какой-то извращенец гребаный или еще хуже, а ты не хо… — Потому что это не поможет! — выкрикнула Эстер и, ощутив, как перед глазами все медленно поплыло, начала сползать вниз. Все, что она успела запомнить перед тем, как полностью отключиться, было перепуганное лицо Гэдлинга и его руки, успевшие подхватить ее в самый последний момент. Неделю Эстер провалялась в кровати с температурой, ее лихорадило, затем все перешло в сильную простуду, вызванную, как сказал врач, переохлаждением. Полицейские вместе с местными и самими Хобом прочесали всю территорию у озера, но не нашли никаких следов нападавшего. На всякий случай несколько дней патрульные дежурили неподалеку от места происшествия, но, не обнаружив ничего необычного или подозрительного, свернули свою слежку. Еще через пару недель Эстер окончательно оправилась. Обсуждать произошедшее с Хобом она больше не хотела, о чем прямо заявила, бросив на мужчину убийственный взгляд, ощутив на себе который бедняга понял, что действительно лучше просто оставить эту тему. Все вернулось на круги своя. Хоб занимался подготовкой к открытию паба, Эстер ездила туда вместе с ним, а в свободное время они гуляли в окрестностях, строили планы на будущее и, казалось, были совершенно счастливы. Как-то утром за завтраком Гэдлинг рассказал, что ему нужно срочно съездить в Лондон: — Только на день, я вернусь вечером, — сказал он, подливая себе кофе: — Хочешь, поедем вместе? Навестишь друзей или сходишь куда-нибудь, пока я буду занят. — А что у тебя за дело в Лондоне? — Эстер потянулась за яблоком, лежащим в плетеной корзинке на середине стола. — Важная встреча, которую никак нельзя пропустить, — с задумчивой улыбкой ответил мужчина. — Очень-очень важная? — хмыкнув в ответ, Эстер откусила кусочек яблока. Сок брызнул на Хоба, сидящего рядом, и они оба рассмеялись. — Такая встреча бывает только раз в сто лет, — с внезапной серьезностью ответил Гэдлинг, поглаживая пальцами лежащую на столе ладонь возлюбленной. Встретившись с ним взглядом, Эстер проговорила: — В таком случае, поезжай один. Я, пожалуй, лучше останусь тут.

***

Она знала, что ОН придет. И эта уверенность окончательно укрепилась в ней, когда машина Хоба скрылась из виду, унося с собой столб пыли. Он уехал в Лондон, а Эстер осталась одна и была совершенно готова принять свою участь. После всего, что произошло на озере, после этой жуткой встречи, которая теперь, в воспоминаниях Эстер, больше походила на сцену из фильма ужасов, наступило странное безразличие. Что-то внутри нее оборвалось. Возможно, она слишком долго ждала, что Морфей вновь вернется в ее жизнь, наделяя его всевозможными атрибутами прекрасного принца, мужчины мечты, упустив из виду одну очень важную деталь: она никогда не знала, кем ОН был на самом деле. И пальцы, сдавившие ее шею под водой, стали лучшим тому доказательством. Вечером Эстер ненадолго уснула, а когда открыла глаза, стояла уже глубокая ночь. Хоб до сих пор не вернулся. Но в ее спальне был кто-то еще. Щелчок выключателя, тусклый желтый свет прикроватной лампы, озаривший комнату, и тишина, в которой было различимо лишь пение сверчков за окном. Когда Морфей сделал шаг из темноты, которая позволяла ему до сих пор оставаться незамеченным, Эстер лишь негромко охнула. Ничего в нем не изменилось. Все та же бледность и тонкость черт, придающая всему его образу какой-то царственной чувственности. Те же прекрасные пугающие глаза, в которых по-прежнему горели далекие звезды, та же черная футболка и растрепанные, небрежно падающие на лицо волосы. И Эстер было достаточно одного лишь взгляда на него, чтобы понять — ее чувства к этому существу остались прежними. — Здравствуй, Эстер Лоусон! — все тот же надменный тон и едва различимое волнение в голосе. — Значит, мы вновь вернулись туда, откуда начинали? — горько усмехнувшись, девушка приподнялась на кровати: — Эстер Лоусон? Ты серьезно? Онейрос молчал. Он стоял рядом, разглядывая ее. Все в ней необъяснимо влекло его, но в то же время чувство, за которое он сам себя ненавидел, казалось отвратительным. Пытаясь быть от нее как можно дальше, Морфей страдал почти также сильно, как страдают люди, внезапно лишившиеся возможности видеть и чувствовать любимого человека. А приближаясь, начинал презирать за то, что она всего лишь крошечная песчинка в вечности, такая порочная, несовершенная, но безраздельно властвующая над всем его существом. — И что теперь? — голос Эстер нарушил повисшую в спальне тишину. Она подняла взгляд: — Пришел убить меня? Закончить начатое там, на озере? Признаться, такая мысль не раз приходила ему в голову. Особенно после того, как она сошлась с его единственным и, пожалуй, лучшим другом. Шутка, не иначе. Ревность оскорбляла сильнее, чем чувство, которое он испытывал к Эстер. Но именно она делала его похожим на большинство самых обыкновенных мужчин. Поднявшись, Эстер подошла ближе и, обняв себя руками, бросила ему в лицо: — Что же, ты так и будешь молчать?! — она вновь усмехнулась: — А, ну да, конечно, тебе же всегда было сложно нормально разговаривать, и если я не… — Замолчи! – схватив ее за горло, Онейрос рывком прижал Эстер к стене. Свет погас. Он слышал ее испуганное учащенное дыхание, чувствовал, как она пыталась высвободиться, но лишь сильнее сжимал тонкую теплую шею. Это было опьяняющее чувство безраздельной власти, единственной вещи в их отношениях, которой был лишен он и которая всегда была у Эстер. С самой первой их встречи. Горечь и стыд забирались прямо под кожу. Отпустив ее также резко, Морфей упал на колени и, обхватив руками тонкие женские лодыжки, начал покрывать их жадными горячими поцелуями. Эстер закричала, точно каждое его нежное прикосновение отзывалось во всем теле болью. Она попыталась отпрянуть, но лишь несколько раз вяло дернулась. Сконфуженная и опьяненная, оглушенная смешением чувств, столь разных, но нахлынувших одновременно, слишком внезапно, чтобы понять и разобраться в них, девушка крепко зажмурилась, привалившись спиной к стене. Его желание, рваные, торопливые ласки, дыхание, ОН поднимался все выше, обнажая ее, раскрывая, получая доступ к каждому фрагменту ее тела. Запустив пальцы в его темные волосы, Эстер до крови закусила губу, и эту соленую теплую каплю Морфей оставил себе, прижавшись к ее влажному рту поцелуем ненасытного любовника. Это слишком мало походило на любовь. В каждом движении, вздохе, тихом шепоте сквозила ярость, что-то животное, необратимое. Овладевая друг другом, они не могли получить желаемого наслаждения. То было затмение, смятение всех чувств, очень близкое к помешательству. Наконец, когда бледная луна, роняя серебристые блики, проникла сквозь окно в спальню и осветила их обезображенные похотью лица, Эстер увидела, что в глазах Морфея блестели уже не те чудесные звезды, завораживающие ее своим сиянием. В них стояли слезы. Потом, разумеется, ОН наблюдал, когда, очнувшись совсем одна на растерзанной их любовью кровати, Эстер, шатаясь, как полупьяная, кидала в рюкзак какие-то вещи. Она двигалась быстро, автоматически точно. Лицо же при этом казалось застывшим и безжизненным, точно маска. И забираясь в такси, которое, чуть позже, навсегда увезло ее из их с Хобом дома, она оглядывалась по сторонам, словно сбегающий с места преступления убийца. ОН, тем временем, не чувствовал ничего, кроме бессильной злобы и отвращения к самому себе. А еще позже ОН, стоя совсем рядом, видел, как Хоб Гэдлинг, вернувшийся домой уже под утро, обнаружил на столе в гостиной клочок бумаги, вырванный из ежедневника Эстер. Там же лежало помолвочное кольцо. В записке было всего несколько строк: «Я не могу. Прости…» Глядя на то, как Хоб медленно опустился на стул, сжал в кулаке послание Эстер и уронил голову на руки, Морфей услышал позади себя хорошо знакомый, елейный голосок: — Сколько бы ни жил на свете, а получать отворот-поворот всегда больно, да? — хихикнув, Страсть впились пальцами в плечо Онейроса: — А ты жесток, братик! Провернуть такое с милахой Бобби Гэдлингом! Обернувшись, Морфей замахнулся, чтобы ударить, но сзади никого уже не было. И лишь противный, звонкий смех все еще гудел в его голове. Или повсюду. Повсюду, где в эту минуту царствовала страсть.