4:13 Dream

Эстер достала из круглого пластикового чехла наушник, воткнула его в левое ухо, затем, бросив быстрый взгляд в сторону автобусной остановки, надела второй. Пробежав несколько метров от небольшой серой пятиэтажки, в которой находилась квартира и по совместительству рабочий кабинет ее нового психолога, Эстер влетела в подъехавший автобус. Швырнув на пустое сиденье сумку, сама расположилась у окна. Апрель только начинал вступать в права. Утром прошёл дождь, и теперь влажный асфальт блестел под лучами мягкого весеннего солнца. По стеклу автобуса бежали тонкие капли, как напоминание об утреннем ливне. Они оставляли после себя сияющие влажные полосы, и Эстер, прижавшись лбом к окну, наблюдала, как они бегут вниз. Вниз. Вниз. Все вниз… Как и ее гребаная жизнь, все вокруг катилось к черту. И лишь одно оставалось неизменным: голос Пита Доэрти, этого поэта-хулигана с огромными печальными глазами, во взгляде которых время от времени сквозила обдолбанная обреченность, все ещё заставлял ее дрожать. Дрожать за него. Дрожать за все, что было у них двоих. Дрожать за… Альбион?* Один момент вновь ожил в памяти, стоило Эстер только включить новый альбом The Libertines. Поежившись, она тихонько вздохнула, обняла себя за плечи и прикрыла глаза. Дело было на фестивале в Лидсе, где The Libertines выступали после реюниона. В тот вечер тоже начался дождь. Эстер и ее подруги, визжа от восторга, протискивались сквозь толпу в первые ряды, к самой сцене, чтобы быть как можно ближе к Питу, Карлу и ребятам. Все вокруг находились в приятном возбуждении: толпа вибрировала и гудела, как улей. Конечно, они с девчонками напились. Хедер и Саманта громко смеялись. Эстер делила промокшую сигарету со Стэф и чувствовала, как тонкие пальчики подруги перебирают ее волосы, как, пытаясь перекричать музыку, та отпускает глупые шутки, то и дело с нетерпением поглядывая на сцену. Когда парни вышли, у Эстер было чувство, будто она сейчас умрёт. От восторга и возбуждения сдавило грудь, и, несмотря на то, что она истошно вопила вместе со всей собравшейся в Лидсе толпой, казалось, что ее крик все ещё недостаточно громкий. Красный “Гибсон” Пита, его шляпа, рваные коленки тёмных джинсов, флаг Британии, развивающийся над сценой, блестящие глаза. Раскрошенные в полумраке и оранжево-красном свете улыбки музыкантов. Неловкое сближение Карла и Пита у микрофонной стойки. Их взгляды, череда нарочито случайных прикосновений, как бесстыдно обнаженная история личных откровений. И чувство, будто земля уходит из-под ног, когда раздались первые аккорды Music When The Lights Go Out, которую в тот вечер эти бунтующие влюблённые вновь исполняли, разделяя один микрофон на двоих. “Я больше не слышу музыки…” — Эстер повторила за Доэрти слова песни, точно молитву, беззвучно пошевелив губами. И снова внутри нее что-то оборвалось. Да, она больше не слышала музыки. А музыка была повсюду. Каждая песня, каждая мелодия, каждый знакомый мотив, чёртовы автомобильные гудки, сирена машины скорой помощи, спешащей на вызов посреди ночи – все это уже давно превратилось в печальный саундтрек ее разбитой жизни. И все же она больше не слышала музыки. Ведь когда ОН исчез, все вокруг потеряло смысл. Как и всегда, Эстер сошла на остановке у магазина, в котором раньше работала. И, как и неделю, две, три тому назад, она не решилась зайти внутрь. Спрятавшись за углом, она накинула на голову капюшон толстовки, чтобы казаться ещё неприметнее, и закурила. Даже отсюда она могла разглядеть, как внутри суетится новая продавщица. Немолодая, худощавая, одетая в тёмную блузу блондинка с убранными в высокий пучок волосами аккуратно раскладывала книги на витрине у окна. Полностью увлеченная процессом, она не обращала никакого внимания на Эстер, которая теперь стояла совсем близко, сжимая в руках свою сумку. Через несколько мгновений женщина подняла голову и мельком взглянула на Эстер. Она больше не слышала музыки… Взгляд продавщицы, внимательный и любопытный, не задержался на лице Эстер и пары секунд. Откинув со лба выбившуюся из причёски прядь, она поставила на витрину у окна небольшой баннер, оповещающий о скидках, и быстро исчезла в глубине магазина. Мимо пробежали двое мальчишек с рюкзаками. Эстер рассеянно оглянулась, услышав их громкий смех. Позади, возле паба, какая-то девчонка с ярко-розовыми волосами оживлённо болтала по телефону. Светофор моргнул и переключился на зеленый. Порыв ветра заставил Эстер плотнее запахнуть куртку. Где-то заплакал ребёнок. Подняв голову, Эстер сощурилась от солнца и посмотрела на небо, прояснившееся после утреннего дождя. Как бы и ей хотелось стать чистой, забыть все, оставить только настоящее, а прошлое – вырвать из груди, бросить под ноги, растоптать. Или же просто исчезнуть. Навсегда исчезнуть, как исчез и ОН, оставив ее здесь совсем одну. Она больше не слышала музыки. И не жила. Потому что назвать жизнью механическое существование, которое она вела последние несколько месяцев, было крайне сложно. Так странно… Стоило лишь на мгновение вспомнить о НЕМ, как все тело начинало изнывать от боли. Прикусив губу, Эстер кое-как сдержала выступающие на глазах слезы. Она прибавила громкость музыки и… Последняя мечта умирающего влюблённого. Ее размытая тень пронеслась перед глазами во всем своем блеске и великолепии, заставив дрожать всем телом. Дрожать за неё. По пути домой Эстер зашла в магазин и купила бутылку водки, апельсиновый сок, сигареты, пачку крекеров и кофе. В квартире, где ещё полгода назад она была так счастлива, стоял запах застоявшейся жизни. Эта жизнь, точнее все, что от нее осталось, задыхалась под стеклянным колпаком. Дни сменяли друг друга, проходили ночи, но боль никуда не уходила. Напротив, за все эти месяцы боль осталась единственной верной подругой Эстер. Боль не изменяла себе, не предавала, но главное – она никуда не уходила. Привыкнув жить наедине со своей болью, Эстер также привыкла и к остальным переменам, произошедшим с ней с того момента, как ОН исчез. Например, она привыкла пить в одиночестве, начиная с самого утра. Привыкла выслушивать жалобы матери и беспокойные наставления отца – родители иногда все же вспоминали о ее существовании и звонили. Скорее всего, они просто хотели узнать, жива ли она. А она уже давно была мертва. Превратилась в оболочку плоти, которая дышала, ходила и разговаривала. Улыбалась, когда нужно было улыбаться. Соглашалась, когда нужно было соглашаться. Эстер привыкла даже к тому, что на её место в магазине нашли другого продавца. Привыкла к тому, как ее подруга и бывшая коллега, пожав плечами, сказала однажды: — Ну а что ты хотела? Ты сама виновата. Исчезла почти на два месяца, никому ничего не сказала. Мы тебе пытались дозвониться несколько недель, и я не… И как они все только не могли понять, что там, где она была, не работала ни мобильная связь, ни основные законы повседневной жизни? Хотя Эстер была готова поклясться, что провела вместе с НИМ всего лишь неделю. О каких, к черту, месяцах вообще речь?! Ладно, нахрен все это дерьмо! Пошли они все! Главное сейчас – сделать ещё глоток. И еще один. Вот так. Хорошо. Хорошо. Уже гораздо лучше… Алкоголь обжигал внутренности. Эстер опустилась в кресло, стоящее напротив окна, подтянула колени к груди. Обхватив себя руками, уронила вниз голову и всем телом начала содрогаться от рыданий. Она все ещё слишком хорошо помнила, как, лежа рядом, в одну из тех чудесных летних ночей, которую они провели на Поляне Скрипача, ОН вырисовывал на ее обнаженном животе причудливые узоры. Нежные прикосновения, ЕГО бледная кожа в молочном лунном сиянии, шелест трав и миллиарды крохотных искр-светлячков. — Я люблю тебя, — тогда, именно в ту ночь она произнесла эти три слова впервые. Когда теплая ладонь осторожно накрыла крохотный шрам на ее левом бедре, и в том месте, где когда-то жила боль, зажглась яркая звезда. Или это было небо? Или, возможно, ОН сам?.. Да, да! ОН и был всем этим. Глядя в ЕГО глаза, Эстер видела бесконечность, тихую летнюю ночь, блаженство покоя. — Что же это? — хихикая, спросила Эстер, когда Онейрос вновь протянул ей зеркало, на котором поблескивала россыпь порошка, больше напоминающего песок: — Надеюсь, ты знаешь, что в моей жизни и так достаточно пагубных пристрастий? В ответ Морфей лишь беззвучно рассмеялся и запрокинул вверх голову. Они сидели в огромной ванной, наполненной теплым молоком и мёдом. Снаружи в покои повелителя Страны Грёз проникало лунное сияние, а в ухе Морфея поблескивало небольшое серебряное колечко. Поддавшись вперёд, Онейрос обхватил руками лицо Эстер и, притянув к себе, выдохнул прямо в ее приоткрытые губы: — Не бойся, Эстер Лоусон, — крошечный поцелуй, точно взмах крыльев бабочки, заставил ее тихонько застонать: — Это всего лишь звёздная пыль… И, закрывая глаза, она делала вдох. А дальше… Только синие огни, мерцающие в темноте. Эстер сделала ещё глоток и, утерев рот рукавом толстовки, брезгливо поморщилась. Щеки ее, все еще влажные от слёз, горели. Она вглядывалась в подступающую темноту за окном и, как и каждый вечер, гадала, придет ли к ней сегодня сон. Снотворное и успокоительное стали ее героями. Но бессонница не сдавалась, и Эстер делала новый глоток. Глоток за новую жизнь. Глоток за свободу. Глоток за возвращение к реальности. — Этот мудак просто подсадил тебя на какое-то дерьмо, а потом исчез! — Стэф, та самая милая Стэф, которая обнимала её тем вечером на концерте в Лидсе когда-то в далёком прошлом, в другой жизни, в жизни, которая принадлежала кому-то другому, возмущённо делилась своими соображениями касательно состояния Эстер. Она заезжала на прошлой неделе. И Эстер соглашалась. Послушно кивала, глядя на то, как Стэф выливает в раковину водку, попутно рассказывая о том, что лучше всего снова начать ходить на свидания. Что ей нужно встряхнуться. Найти новую работу. Выбрать жизнь, в конце концов! Заглядывая в лицо Стэф, Эстер вновь соглашалась. А вечером она делала ещё несколько глотков, принимала таблетки и… Синие огни мерцали над головой. Кто-то крикнул: — Переверните ее, иначе захлебнется своей блевотиной!.. А на Поляне Скрипача трава щекотала обнажённые щиколотки. Она убегала, смеясь, но куда бы Эстер не бежала, каждый раз его руки, властные и нежные, обвивали ее тело. Так змей обвивался вокруг дерева в том прекрасном саду, куда пришла однажды первая Эстер из рода человеческого. Первая Эстер увидела змея, но не склонила головы. Лишь угрожающее шипение заставило ее задрожать. — Я не боюсь, — прошептала первая Эстер, глядя на то, как голова змея скользнула по ее обнажённой груди, затем спустилась ниже. — Свет моей жизни, огонь моих бёдер, будь паинькой, делай то, что я хочу**, — сквозь облако сигаретного дыма первая Эстер увидела узкое бледное лицо с мёртвыми провалившимися глазницами. В его черных, развевающихся на ветру волосах кишели ядовитые змеи. Подставив смертельным ласкам нежную шею девственницы, первая Эстер позволила Морфею укрыть ее своим огромным плащом. Прижавшись к ней всем телом, он обессиленно повесил голову. Затем медленно сполз вниз, упал на колени и превратился в стаю воронов, которые разлетелись в разные стороны, еще через несколько секунд, став лишь горстью темного пепла в ее ладонях. — Твоя любовь все ещё заставляет меня дрожать, — прошептал Онейрос, стоя посреди комнаты, в которой спала Эстер. Он хотел подойти ближе, но в последний момент отпрянул, точно в испуге. На ее бледном лице лежала усталая тень тревоги, плотно сжатые губы подрагивали во сне. Рядом с креслом валялась наполовину пустая бутылка водки. На подоконнике лежал потрёпанный сборник стихов Бодлера. — Мне нравится про кошек, — сказала она однажды, когда они вместе читали “Цветы зла", лежа на мягкой траве Поляны Скрипачей. Приподнявшись на локтях, Эстер улыбнулась и томно произнесла: — Все кошки похожи на тебя. Они идеальны. Они – волшебство! — Ты полагаешь? — Вот, послушай, — она села, скрестив ноги:

Застывшие в мечтах, которым нет конца; Крестец в их похоти магический искрится, И звёздной россыпью, тончайшей, как пыльца, Таинственно блестят их мудрые зеницы.***

— Это всего лишь звёздная пыль, — ответил кто-то третий. Возможно, сам Судьба. И они оба исчезли, как только кто-то третий, возможно, сам Судьба, захлопнул книгу, в которой у этой истории как не было начала, так и не было конца. — Нет уж, какого хрена, погодите-ка! — кто-то четвёртый, в шляпе, с гитарой на плече, в сбитых ботинках, заглянул в лицо Эстер: — Детка, если ты потеряла веру в музыку и любовь – конец не заставит себя ждать!**** — Проснись же! — крикнул кто-то пятый. — Все мы теряли! — опустив взгляд, произнес высокий брюнет в выношенной шляпе: — А я однажды обнес квартиру Карла, чтобы наширяться.***** Но, знаешь, самое главное, девочка, самое главное в том, что я все ещё… Нет, так будет слишком просто!

Ведь воспоминания обо всех клубах, ванных, наркотиках и таблетках, которые мы с тобой делили, останутся со мной навсегда. Но эти гребаные взлёты и падения сводят меня с ума! О, прошу, прости меня! Я больше не слышу музыки…******

Пит поднял голову и огляделся по сторонам. Перед глазами все плыло. Паб уже давно закрыли. Удивительно, что его все ещё не вышвырнули отсюда. И куда пропал тот тощий придурок в плаще? Он тут весь вечер ошивался, нес хуйню какую-то, говорил, что эта песня однажды поможет кому-то… Очень поможет. Потянувшись, Пит вытащил из-за уха смятую сигарету. Перед ним лежал обрывок салфетки, край которой был исписан обрывками строк из новой песни. — Херня какая-то, — пробубнил музыкант себе под нос, скомкал салфетку и засунул в передний карман джинсов. Эстер включила музыку. Ещё одна ночь осталась позади. Боль все ещё была здесь, но будто бы немного притупилась, отступила. Несколько остановок пешком. Идти далековато, но ей хотелось прогуляться. Давно нужно было зайти в магазин и извиниться перед всеми за свое внезапное исчезновение. — В конце концов, это всего лишь звёздная пыль, — пробормотала Эстер себе под нос, когда на пешеходном переходе загорелся красный. Она больше не слышала музыки. И первая Эстер сделала шаг. Один маленький шаг для женщины и гигантский шаг для всех покинутых, отравленных, оставленных, безумных и прекрасных. Для всех, кто продолжал верить, и для тех, кто утратил веру. Для всех нас.