Пепел

Рабочий день только начался, а сотрудники уже успели понять, что начальство сильно не в духе. Сначала прилетело пэпээсникам, мирно завтракавшим возле патрульной машины; потом огреб Олег, трепавшийся по телефону на внеслужебные темы; следом нагоняй получили опера, ошивавшиеся в курилке.       —… Рабочий день в разгаре, а они прохлаждаются! — присовокупила к разносу полковник и, гневно цокая каблуками, стремительно скрылась из виду.       — Чего это с ней? — удивился Ткачев, проводив взглядом пролетевшую словно фурия Зимину.       — Да мало ли, может, в личной жизни проблемы, — хмыкнул опер Карасев, затягиваясь как ни в чем не бывало. — Точнее, проблема в ее отсутствии. Я вообще считаю, что бабам в начальниках не место, они же все проблемы, начиная от сломанного ногтя и заканчивая недотрахом, на работе вымещают… Паша хмуро покосился на коллегу, но ничего не сказал. «Тоже мне, великий знаток женщин нашелся», — подумал неприязненно и, затушив сигарету, первым направился к лестнице:       — Пошли работать, философ…

***

В больничном коридоре Ирина, застыв в каком-то странном оцепенении, бездумно рассматривала вывешенный на стене плакат, машинально скользя глазами по тесту, но не понимая ни слова. Что она здесь делает? Зачем? Ради чего вообще поехала сюда?.. Наконец дверь палаты открылась; вышла мама, вытирая заплаканные глаза.       — Ириша, он хочет тебя видеть… — сказала, теребя пояс больничного халата. Ирина поморщилась.       — Мама, ну мы же договорились! Если ты готова его видеть и разговаривать с ним как будто ничего не было, то я вести с этим человеком душещипательные беседы не собираюсь!       — Ира, ты не можешь так поступить с отцом!       — Ну он же с нами так поступить смог! Мать несколько секунд пристально смотрела на нее.       — Иди, — произнесла неожиданно твердо. — Он очень хочет с тобой поговорить. Ради меня. Ты можешь как угодно к нему относиться, но ты же не откажешь родной матери?       — Мам!..       — Я так часто тебя о чем-то прошу? Если в ход пошли стандартные родительские манипуляции, значит, дело серьезное, с тоской подумала Ирина. Опустила глаза, поправила на плечах халат, глубоко вдохнула.       — Ладно, — произнесла через силу. — Но имей в виду, мам… И, не договорив, взялась за ручку двери. … Просторная светлая палата меньше всего напоминала казенно-унылое больничное помещение: легкие занавески, небольшой холодильник в углу, телевизор на стене, правда, выключенный; маленький журнальный столик с ноутбуком и стопкой газет; даже имелся какой-то цветок на подоконнике. Мужчина, сидевший на больничной кровати с журналом в руках, обернулся на хлопок двери.       — Иришка, — и попытался улыбнуться. Зимина, остановившись у двери, рассматривала этого незнакомого пожилого человека, заметно изможденного, имевшего явно нездоровый вид, не понимая, что говорить и как себя вести. Отец… Отец был в какой-то совсем другой жизни, молодой, веселый, любящий свою семью — а этого немолодого болезненного человека она видела первый раз…       — Зачем звал? — спросила сухо, рассматривая свои стиснутые руки.       — Не простила, — спокойно констатировал отец. — Упрямая. Вся в меня…       — Ты меня звал, чтобы по душам поговорить? — холодно осведомилась Ирина, напряженно выпрямляясь. Отец, с явным трудом приподнявшись на подушках, прямо посмотрел на нее.       — На самом деле я прощения хотел попросить, — отозвался спокойно. Зимина нервно передернула плечами.       — Мог бы и не утруждаться спустя столько лет! — А потом вдруг прорвало — сжавшийся внутри ком распался жгучей обиженной горечью. — Сбежал, и хоть бы раз позвонил, пришел, узнал, как дела! Да тебе же плевать на нас было все эти годы! У тебя же эта твоя Кристиночка была, конечно! А на семью наплевать!.. А я до сих пор помню, как мама после того, как ты нас бросил, по ночам в подушку плакала, когда думала, что я ничего не слышу! Ладно любовница, хрен с ней, в конце концов, все мужики одинаковые, но на две семьи жить, это, знаешь… И где она сейчас, эта твоя жена? Что-то я ее здесь не наблюдаю.       — Кристина два месяца назад ушла к любовнику, — все также размеренно ответил отец. — Как только узнала, что у меня проблемы со здоровьем и как раньше я вкалывать не смогу… Правда, на развод так и не подала, видимо, на наследство надеется.       — Какая неожиданность, не правда ли? — саркастично прокомментировала Ирина. Отец слабо улыбнулся — так, как обычно родители реагируют на истинно подростковый горячий максимализм.       — Иришка, я извиниться хотел, — повторил тихо. — И за то, что бросил вас тогда… И за то, что потом смелости ни на что не хватило… Сначала думал, пусть мать как-то остынет, отойдет… Потом все тянул, то работа, то Крис со своими беременными капризами, то еще что-нибудь… А потом как-то набрал номер и думаю — а что сказать? «Здравствуй, это твой папа»? А если спросишь, почему бросил — что ответить? В общем, так и не решился. И потом еще много раз не решался…       — А сейчас-то что изменилось? — устало поинтересовалась Ирина, не смотря на него. — Совесть вдруг проснулась? Или жалости захотелось? Зимин, усмехнувшись, покачал головой.       — Кажется, в таких случаях говорят что-то вроде «душу облегчить хотел»? У меня операция через три дня… Врачи никаких гарантий не дают, сердце уже не то, не факт, что операцию выдержит… Вот, решил напоследок… Ты меня прости… что все так вышло… … Уже в коридоре, неловко сдернув с плеч пропитанный лекарственными запахами халат, Ирина машинально провела рукой по лицу — и с недоумением осознала, что мокрые глаза почему-то невыносимо жжет.