Пепел

Ледяной ветер швырял в лицо колючие хлопья снега, холодил руки, обжигал щеки. Ткачев, стоявший рядом с полковником, не мог не заметить, как она слегка ежится в тонком пальто, однако терпеливо ждет окончания скорбной церемонии. И вновь поразился — из какой стали вообще эта женщина? Ни слезинки ни проронила… … Даже усевшись в машину, полковник не перестала слегка дрожать. Паша, покосившись на нее, включил обогрев, но ничего не сказал. Зимина сама нарушила глухое молчание, когда уже двигались по проспекту.       — Ну и семейка, ни женушка, ни сын на похороны не приехали, она на Мальдивах, он на Бали… Конечно, это куда интереснее! — фыркнула гневно и отвернулась к окну.       — Так у вас, значит, брат есть? — спросил Ткачев, чтобы хоть как-то поддержать диалог.       — Единокровный, — сквозь зубы ответила Ирина. — Что он, что мамаша его… Оба хороши. Я ведь даже справки наводила, мужику уже тридцать лет стукнуло, а он ни дня в своей жизни не работал, даже диплом получил благодаря тому, что отец за его обучение каждый месяц бешеные деньги отстегивал… — И снова надолго замолчала, рассматривая пролетающие мимо многоэтажки.

***

Уже у двери, теребя в руках ключи, Ирина обернулась к Ткачеву, собираясь не то что-то сказать, не то попросить о чем-то — но вместо этого, помедлив, произнесла лишь:       — Паш, спасибо тебе… За все. Правда, столько всего навалилось, не знаю, как бы я одна…       — Да ладно вам, Ирин Сергевна, ничего особенно… Мне не трудно, — перебив, скованно отозвался Паша, неловко переминаясь на лестничной клетке. Почему-то подумалось, что начальница хотела сказать совсем другое — но в последний момент передумала. А еще ему почему-то вспомнилось, как еще летом вот так же провожал ее до квартиры — и она сказала почти то же самое: «Спасибо, что ты рядом». А он теперь, даже несмотря на все, что было в прошлом, не мог представить — как по-другому…       — Ирин Сергеевна, — выпалил неожиданно даже для самого себя, вдруг подумав: каково ей сейчас остаться одной, — чего-то холодина сегодня, может, чайку нальете? По губам полковника скользнула слабая улыбка. А в глазах, или Ткачеву просто показалось, мелькнуло что-то, похожее на облегчение.       — Конечно, заходи, — кивнула Зимина и, распахнув дверь, посторонилась. — Хотя чаем, я думаю, не обойтись… … За столом, рассеянно рассматривая плещущийся в стакане коньяк, Ирина вдруг хрипло произнесла:       — Парадокс какой-то, Паш… Пока человек рядом с нами, мы злимся, дуемся, помним каждую мелочную обиду… Зато когда понимаешь, что его больше нет, совсем нет… вдруг вспоминаешь все самое лучшее, что было. И сердиться вроде как глупо, даже смешно… Ткачев вздрогнул, торопливо отставив бутылку, которую крутил в руках. Зимина озвучила ровно то же самое, что он сам чувствовал тогда…       — Так оно обычно и бывает, — бросил, не смотря на полковника. Ирина, кажется, не слыша его, продолжала:       — А мы вчера с мамой весь вечер старый фотоальбом листали, — быстро провела ладонью по совершенно сухой щеке. — Она все рассказывала… Как они с папой познакомились, как он ее впервые на свидание пригласил, как свадьбу в общаге играли… Они ведь бедными студентами поженились, как-то успевали и учиться, и работать, и любить… И даже не ссорились по-крупному никогда. А я вспоминаю, как он меня в детстве в цирк водил, в планетарий, в театр на новогодние представления… И как мы все вместе в первый класс на линейку пошли. Я тогда ужасно гордая была, как же, все с замотанными мамочками пришли, у большинства вообще пап нет, а я с обоими родителями… А через месяц он нас бросил. Ушел к молоденькой беременной любовнице, соплячке совсем, ей даже девятнадцати не было. И с тех пор даже не позвонил, не навестил ни разу. А мама первое время все по ночам плакала… Ирина сделала еще глоток, подняла глаза на Ткачева, усмехнулась:       — Странно, да? Ты, наверное, думал, что я сразу начальницей при погонах стала?       — Нет, ну… — смутился Паша, отщипнув виноградину от большой грозди. Ему и в самом деле было странно — вот так вот сидеть вечером на ее кухне, слушать какие-то воспоминания, откровения. Увидеть за ее привычной неизменной броней что-то совсем иное, увидеть ее саму с совершенно иного ракурса…       — А я вот своего батю даже не помню, — признался вдруг, разливая из бутылки остатки алкоголя. — Он погиб, когда я совсем мелкий был.       — Погиб?       — Бандитская пуля. Он ведь тоже опером был. До майора только успел дослужиться… Они тогда поехали с операми банду наркоторговцев брать, ну и началась перестрелка… Эти уроды троих сотрудников завалили, среди них и мой отец оказался.       — Мама, наверное, против была, что ты в милицию решил работать пойти?       — У-у, еще как против! Такой крик стоял, когда она узнала, куда я поступать собираюсь. А я чего… Я ж кроме как бегать и стрелять ничего не умею. Ну, еще рисовать немного, но это ж несерьезно. В общем, так она и не смирилась в итоге до конца, что я в менты пошел.       — Ну, ее можно понять. Мужа потеряла, и тут сын по его стопам пошел… Вот будут у тебя свои дети, тогда поймешь… … Уже в машине, потянувшись к возмущенно пискнувшему почти разрядившемуся телефону, Паша бросил взгляд на экран и длинно выругался. Среди входящих высветилось семь пропущенных от Марины — а он только сейчас вспомнил, что именно сегодня они должны были пойти в кино. Еще два часа назад…