Пепел

      —… Ну че, вроде здесь, — Ткачев, остановив машину, высунулся из окна, взглянул на номер дома и кивнул: — Ну точно, здесь. Подъезд этот. Идем брать?       — Жалко мужика, — вздохнул Савицкий. — Я сам не знаю, че бы сделал, если бы Ленку с кем-нибудь застукал… Грохнул бы обоих к чертовой матери! — и первым полез из машины, не заметив странного взгляда друга. Супруг, которого из мужской солидарности от души пожалел Савицкий, оказался бывшим ментом — а у каждого уважающего себя мента, тем более опера, всегда имеется левое оружие на всякий пожарный. Подарок бывших коллег или знакомых уголовников, а может, конфискат, незаметно изъятый из вещдоков — не суть важно. Именно из этого левого ствола бывший опер и пристрелил неверную женушку вместе с ее хахалем, когда застукал их, вернувшись домой во внеурочное время. Все как в анекдоте, хотя ситуация совсем невеселая… Пока поднимались пешком на нужный этаж, мимоходом чертыхнувшись на неработающий лифт, мысли капитана естественным образом свернули к убийству префекта и тем неприятностям, которыми это могло обернуться для отдела. Тьфу, напасть! Только недавно развязались с той историей с пэпээсниками, и вот опять… На этот раз полковник уж точно так легко не отделается, если на этого опера Калинина будет что-то более существенное, чем переписки с женой убитого, Зиминой про свои погоны придется забыть — на этот раз окончательно… А тебе-то какое дело? Ехидненький внутренний голосок, пробившись в сознание, заставил раздраженно поморщиться. Но и приемлемое объяснение нашлось сразу: не будет Зиминой в начальниках — хрен его знает, что начнется в отделе. Мало ли какого хмыря назначат на ее место, новая метла, как известно, по-новому метет, и неизвестно еще, чего наметет — новый нач вполне может решить, что приближенные бывшей начальницы ему ни к чему, и под благовидным предлогом избавится от всех. Не конец света, конечно, но лишаться теплого местечка, меняя его неизвестно на что… Такая себе перспективка. На лестничной клетке возле нужной квартиры толпился народ: участковый, слесарь, любопытные соседи и двое молоденьких пэпсов, которых явно не вдохновляла необходимость ломиться к вооруженному убийце.       — Ну че, мужики, дверь ломать? — осведомился участковый, потирая лысину. Он явно был доволен, что теперь, если вдруг что-то пойдет не так, всю вину можно будет свалить на оперов — а он чего, он ничего, что приказано, то и делает… Но вместо приказа, который должен был прозвучать от вновь прибывших, ответом послужил дикий и явно нетрезвый вопль, раздавшийся из-за двери:       — Кто сунется — всех порешу нахрен!.. — а затем прибавилось несколько таких выражений, что у перевесившейся с верхнего этажа любопытной девчонки побагровели уши.       — Делать-то чего? — заерзал участковый, теребя в руках фуражку. — Мало ли че ему спьяну в голову вбредет… В подтверждение его слов дешевая обивка на двери пошла вмятинами — и Ткачев, обернувшись на глухие хлопки, так и замер, не ощущая даже стука собственного сердца. В том самом месте, где он стоял каких-то пару мгновений назад перед тем, как повернуться к Ромычу, в двери, продрав хлипкое дерево, торчала засевшая в обшивке пуля.