Обсессия

      Рейнире полагается ненавидеть, но заместо этого сердце её пылает от других чувств.       Каждое утро на рассвете, когда светлеющее небо не уступает великолепию огня, она ждёт, что злоба поглотит её. Жадно и нетерпеливо жаждет въедающейся в плоть злости, что отрезвит и даст столь нужную пощечину для ясности ума. На закате, провожая сгорающее солнце, силится пробудить в себе агонию и пламя. Под кожей зудит от вечных попыток. В зеницах отпечатан высеченный из идеала лик. На внутренней стороне век — ухмылка его. Столь сокрушительная и дразнящая, что ладонь невольно сжимается в кулак.       Рейнире знакомо чувство зависти. Она хорошо помнит, как прониклась мерзким чувством к дочери простого пекаря. У Лилианы не находилось мастерски сшитых платьев, бесценных украшений и собственного дракона.       Но зато у Лилианы была любовь. Взаимная и пылкая; стягивающая нервы до пределов и дарующая эйфорию от одного случайного прикосновения.       Она рассказывала о своём женихе страстно и вожделенно, не утаивая всех мыслей. Рейнира никогда не любила и в тот день чёрная, подобно смоли, зависть облепила её сердце.       Ей захотелось испытать то же самое. Понять, что значит любить, вожделеть, умирать от разлуки. Отец всегда учил её держать голову в холоде, отречься от безумных повелений чувств и думать исключительно рациональной частью мозга. Не слащавыми фантазиями и не душой, не уступающей в глупости сердцу. Только тем, что обезопасит её и никогда не допустит появления боли. Будь то физическая или моральная, — она не закаляет, а превращает крепкую волю в месиво из костей и крови. Рейнира слушала наставления отца с предельной внимательностью долгие годы, обращаясь к доводам рассудка. Избежала множества нелепых ситуаций и держалась так холодно и отстранённо, что герцоги и лорды не рисковали заходить дальше одного танца. Лёд в её зеницах, отточенное равнодушие слов, навострённая внимательность делали из неё сложную мишень для брака. Им хотелось власти, мощи и богатства Таргариенов. И плевали они на то, каких принципов придерживался могущественный род из поколения в поколение.       Рейнира ненавидела балы и сбегала с них, как только подавались третьи кувшины вина и еда падала со столов. Она пробовала ровно треть чаши, утоляя жажду и пробуя вкус иноземных спиртных. Сидя в удушающем одиночестве, прослеживала взглядами каждого танцующего. От вина тело невольно поддавалось ритму мелодии, в перифериях разума заигрывало желание станцевать и отпустить напряжение. Её платье вышито с ювелирной аккуратностью и кропотливостью; украшение подобраны к атласной коже, через которую видны переплетения вен. Рейнира затмит любую леди, едва встав со своего места. И осознание этого щекочет под рёбрами, забирается глубоко в душу и подначивает действовать.       Отец одобрительно кивает, видя намерение дочери. Рейнира не ищет кого-то особенного для танца. Стоит ей спуститься со ступеней, шагнуть в открытое пространство и обвести ненавязчивым взглядом свободных мужчин, как неведомый шёпот из недр сердца подсказывает ей.       Она замечает его сразу. Извечно самодовольный, покрытый спесью, тягой к власти и чрезмерной жестокостью, дядя Деймон ни разу не заговорил с ней на равных правах. Ситуацию усугубляет гонка за согретым местом на железном троне. Она не собирается сдаваться и сжигать все свои возможности в догорающем пепелище. Язвит ему вровень, острыми словами протыкает, вызывая смех и неподдельную заинтересованность.       Для него Рейнира — маленький, только вылупившийся дракон, чья чешуя по прочности, как лист кустарника. Себя он воображает драконом побольше, — чудовищем, дотягивающимся до самого солнца. Рейнире на это нечего ответить. Молча проглатывая унизительное сравнение, она доставляет ему непомерное удовольствие.       Он всегда одет с иголочки. Будучи испачканным в крови и грязи, избитый товарищами и проигравший брату несколько пощёчин, Деймон выглядит по-прежнему превосходно. Завораживает женщин одним незатейливым взором, улыбкой пленит, а насыщенной лестью кормит. Рейнира видела его во многих состояниях. Побеждённым после разрушительного боя, пронизанным дыханием смерти и расслабленным в компании Караксеса. Его меч, разрубающий тела, не порождает страх. Нечеловеческая жестокость и хладнокровие, когда пальцы вспарывают открытые раны врагов и неотступно вырывают куски кожи и органов, уже не тревожат. Рейнира переборола волнение, преспокойно видя, как Караксес раздрабливает челюстями мертвые тела, а Деймон подбрасывает ему в пасть куски оторванных конечностей недоброжелателей и напевает себе под нос.       Ему удаётся завоевать то, чего не удавалось никому прежде. Рейнира ничего не говорит ему, не умоляет и не просит, прожигая стальным взглядом дыры в его безупречном камзоле.       Деймону не нужно слышать и видеть племянницу и её желания дважды. Ему достаточно голову склонить заинтересованно и вглядеться в то, как черты её лица меняются от его внимания. Рейнира силится скрыть это, но Деймон не тот, чья проницательность дремлет по воле случая. Он допивает вино, отдаёт пустую чашу слуге и пересекает зал в два счета, не считая нужным обойти танцующих и доставить меньшие неудобства.       Рейнира прекрасна, и его горло скребёт невысказанное восхищение. Пальцы его не приглашают, а берут. Ладонь ложится на девичью талию железной хваткой, расстояние между ними обращается в пепел.       Её силуэт окружён ароматами сандала, мяты и специй. От него же исходит зловоние запёкшейся крови, раскалённого железа и дыма. Рейнира вдыхает, носоглотку царапают приевшиеся ему ноты. Она хочет закрыть себе нос, чтобы не чувствовать порабощающего аромата и отдалиться, насколько это будет возможно.       Принцесса нарочно не поднимает голову, смотря в выступающие жилки на мужской шее. Его такой расклад не устраивает, и пальцы требовательно приподнимают подбородок, вынуждая глядеть исключительно в светло-зелёные зеницы. В тех плещется очарование, вызов и… страх. И чем дольше Рейнира продолжает вглядываться, тем больше естество её отрицает необходимость личного пространства.       Рассудок жалобно воет о благоразумности. Велит остановиться и одуматься, вспомнить его притязания на трон и открытое насмехательство над её амбициями. Но взгляд её, прикованный к нему, видит иное. И пальцы его обжигают сильнее драконьего пламени, не оставляя после себя ничего. И сосредоточенность на ней пленит так, что извечно холодное сердце оттаивает тотчас.       Рейнире положено его ненавидеть, и каждая клетка воспылавшей плоти помнит об этом. Деймон ведёт её в танце, переняв всю инициативу и обращаясь с покорным девичьим телом, как с самым дорогим сокровищем. Он не смотрит на других. Завлекает в немой диалог, красноречиво касается и приближается так близко, как положено только супругу.       Ей кажется, что Деймон зовёт её по имени. Произносит его так, словно пробует неизвестную сладость. Чувственно, требовательно и маняще. Его голос подчиняет, заставляет отринуть прежние идеалы и поддаться. Рейнира осязает ненависть к себе за уязвлённое положение. Силится воссоздать видимость контроля, но терпит поражение, когда Деймон невзначай прикасается к обнаженной шее. Её волосы никогда больше не будут собраны в причудливые причёски. Словно прочтя мысли, он улыбается, намекая, что так ему понравится даже больше.       И не вино настолько опьянило Рейниру, что каждое касание отзывается неведомой пульсацией меж рёбер. Ей хочется вонзить ногти в его горло и убить, чтобы не испытывать соблазна…       Соблазна ощутить любовь впервые в жизни. Не чью-либо ещё. А именно его. Ту, что жалит хуже раскалённой плети и возносит к небесам быстрее и ярче, чем полёты на Сираксе.