Обсессия

      Стоит Деймону взглянуть на неё, и сердце его тлеет от первобытной жажды.       Он точно узник, что провёл нескончаемые дни в темнице без еды и воды. Чувства его обостряются, желание пересиливает возглас рассудка и внутри не остается ничего, кроме безвылазного желания обладать. Его нисколько не пугает присутствие порабощающих мыслей. Они тяготеют над ним, заживо сдирают слои хвалённой выдержки и благоразумия, оставляя оголёнными сакральные побуждения внутренних демонов. Они напевают ему песнь о прекрасной девичьей натуре, сокрытой за плотной тканью платья и сверкающими украшениями. Пробираются неизвестной заразой в кровь, касаются всех уголков тела и заставляют каждую клетку тела гореть в непреодолимой агонии.       Деймон позабыл о том, что велел себе держаться до последнего. Только он замечает её в толпе или в одиночестве, разбавленным красками королевского сада, как принятое решение испаряется, оставляя после себя зудящий осадок. Ему хочется вырвать под корень пульсирующую тягу к ней. Вонзиться голыми руками в собственное сердце и раздавить в нём ту часть, что беспрестанно трубет невозможного.       А именно её. Рейниру Таргариен, бессовестно крадущую спокойные ночи и требуемое каждому рыцарю хладнокровие.       Она глядит на него невинно, раскрыв льдистые очи. В них ни капли грязи, испорченности и тайны. Улыбка притягательна, очаровательна и полна неподдельного доверия. Нетронутый цветок, что расцвел посреди загнивающего болота. Укрытая покровом солнца, сплетенная из чистоты, милосердия и справедливости. Его полная противоположность. Помыслами своими едва может ранить, чистосердечием обрушивает бремя вины, взывая режущую совесть. — Я здесь, дядя. — Каждый раз приговаривает она, выпрямляясь и расправляя плечи так, чтобы шея её была видна. На ней подаренная им драгоценность. Точно метка, демонстрирующая власть и принадлежность к хозяину. — Объект твоего гнева и причина, по которой ты до сих пор не занял трон.       Губы её искривляются в полуусмешке. Слова сходят хлыстом, попадают по обнаженной коже, оставляя увечья. Голос не груб и высокомерен. Тон жалит правдивостью, непринужденностью. Рейнира предпочитает говорить с ним так, словно он перед ней на коленях. Словно его сила ничего не значит для неё. — Убей меня, если хочешь завладеть престолом, — подначивает Рейнира, беззаботно играясь с его подарком, — избавь себя от ещё одной досадливой проблемы и реши всё так, как ты привык. Насилием и жестокостью. Смертью и пролитой кровью. Покажи мне, за что тебя боятся и избегают. Быть может тогда и я… начну бояться.       Он смотрит на неё так, точно видит впервые. Порыв ветра прикасается к обожжённым солнцем волосам; её прядки щекочут обветренные уста. В прямом взоре ни йоты трусости и слабости. Она приближается, и в нос ударяет запах сандала и жасмина. Приторно и сладко. Девичьи тонкие пальцы дотрагиваются до его груди, крутят золотую пуговицу сюртука, и сама того не зная, Рейнира играется с огнем. Однако, осязает, насколько силен жар тела. Ухмыляется своим мыслям, отходит в сторону и оставляет его наедине с сжирающим чувством жажды. Не появляется более на устроенных отцом вечерах, избегает его, проводя дни в компании безродного рыцаря.       После двух суток её исчезновения бредёт в знакомое вдоль и поперёк здание, прихрамывая и пошатываясь от выпитого вина. Избегает открытых улиц, пахнущих едой, свежими трупами и нищетой; проходит вдоль уличных девиц, едва удостаивая их взглядом. Сосредоточенно нащупывает в себе хоть одну нить разумности, но заместо неё натыкается на шипастую и раскалённую проволоку. Небосвод темён и не усыпан созвездиями блистающих звёзд. На задворках слышатся пьяницы, ревущие одни и те же песни; звуки разбитого стекла и треснувших костей раззадоривают его.       Деймон клянётся себе, что этот раз станет последним. И что по утру наваждение спадёт, избавив его от дюжины проблем.       Ему кажется, что вовлечённость обретает иной характер. Рейнира цветёт с каждым днём, обретая завидную красоту и достоинство характера. Будучи ребёнком ещё хоть как-то опасалась нагрубить дяде и поступить неправильно.       Сейчас же красную подожженную тряпку кидает в лицо. Взглядывает с безразличием, кичится властью на трон и всё чаще восседает на нём с присущей галантностью и надменностью. Ногу на ногу закидывает, показывая холеную кожу, скучающе рассматривает свод потолка и приевшуюся обстановку. Видя его на подходе, изображает добродушие и радость. Деймон молчит о том, что одно её присутствие на троне побуждает его опуститься на колени и измараться в пыли.       Однажды он так и поступает. Поднимает жадный взор, сталкивается с искренним интересом голубых зениц и втаптывается в грязь ещё больше.       И не в ту, что покрывает пол. Речь о той, что въелась в чертоги души и заляпала всю рассудительность похотью. По-другому он никак это не назовёт. Не находится верных слов.       Бордель никогда не пустует и затеряться в нем — дело двух секунд. Девушки беззастенчиво присаживаются на мужчин, скользят пальцами за ворот сюртуков и рабочих рубах; заигрывают так, будто завтра наступит последний день и человечество узнает, насколько разрушителен огонь дракона. Деймону хватает и десяти шагов, чтобы обойти флиртующих парочек и оказаться в широком коридоре. Расшитый золотом и дорогой шерстью, ковёр поглощает шум шагов; зажженные свечи отбрасывают тени, скрашивают скудный и неинтересный интерьер, картины известных шлюх развешаны в строгом порядке по количеству довольных клиентов. Две из них слезно молили Деймона пощадить их сыновей и дочерей, промышляющих воровством.       Глаза в полумраке выхватывают женский силуэт в одночасье. Он движется уверенно, хватается за запястье, увешанное серебристыми браслетами и проталкивается в свободную комнату, затаскивая за собой одну из освободившихся девиц.       Он понимает, что она подойдёт по цвету и длине волос. По миловидному личику, сложённому телу, напоминающему фарфоровую куклу. Его нисколько не тревожит застоявшийся запах пота и затхлости в спальне, согретой пламенем очага. — На колени, — только и приказывает Деймон, усаживаясь в кресле и кладя руки на потрепанные кожаные подлокотники. — Награжу вдвое больше, если ни разу не посмотришь на меня.       Девушка смышленая и проницательная. Играет застенчивую, робко тянется к поясу штанов, ненавязчиво оглаживает низ живота и внезапно задается вопросом, останавливая процесс. — Как бы она себя вела на моем месте?       Не отрывала бы взгляда, жаждя запомнить каждую эмоцию в его лике. Не убирала бы волосы в пучок, позволяя длинным шелковистым прядкам спадать с плеч и прикрывать очертания обнаженной груди. Подолгу бы дразнила, выводя его из шаткого равновесия и проверяя, как долго он продержится перед её покорным видом. Приподнявшись, исступленно бы целовала, нежно прикусывая уста и забирая стоны, полные скребущего желания и умоляющего сердца.       Рейнира никогда бы не оставила без внимания ни один дюйм кожи. Облюбовала бы каждый шрам, испробовала бы вкус его с неторопливостью и ненасытностью. Облизнулась бы, не проронив ни единой капли с влажных и припухших губ. — Ты так никогда не сможешь, — хрипло отвечает Деймон, запрокинув голову и прикрыв веки. — Приступай.       Она следует его словам. Начинает с малого, не открывает глаз и произносит звуки, отдалённо напоминающие вздохи Рейниры после изнурительного полёта на Сираксе. Исподлобья глядя вниз, Деймон в полумраке видит вьющиеся волосы, что цветом напоминают пепел. Член его пульсирует в глотке незнакомки. Мысли, объятые фантазиями о Рейнире, сладчайшей патокой обмазывают сердце. Воображение рисует её, столь строптивую, упрямую и имеющую над ним безграничную власть.       В задворках разума слышится чарующее: — Я здесь, дядя.       И он прислушивается, не в силах признаться в появившейся слабости.