Ни за что

Романов проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Когда он резко распахнул глаза, при этом тяжело задышав, то в полумраке разглядел встревоженное Мишино лицо. Несколько секунд Александр пытался понять что происходит, а потом сел в кровати и запустил пальцы в волосы. Михаил приобнял его и прошептал: — Кошмар приснился? Тот судорожно закивал и пробормотал: — Какое сегодня число? — Восьмое. — Точно… Всё сразу встало на свои места. В эту ночь Саше всегда снились чересчур реалистичные кошмары, от которых его трясло, а к горлу подступала паника. Так произошло и в этом году. Он опять как наяву увидел разрушенные снарядами дома, чьи обломки лежали посреди улиц и мешали пройти, и пустую промёрзшую квартиру, где он жил во время войны. Сердце неприятно застучало и будто стало пронизывать своим стуком Сашино тело. Романов крепко прижался к Московскому. Когда тревога немного утихла, он спросил: — Я что-то говорил во сне и разбудил тебя? — Ты меня не разбудил, тут по работе написывали… Но да, ты постоянно повторял одну и ту же фразу: «Ни за что не сдамся, ни за что». Петербург уткнулся носом Мише в плечо и так и замер, всеми силами стараясь вернуться в реальность и вырваться из плена воспоминаний, которые Саше хотелось бы отпустить, но эти тёмные тени настойчиво засели в его сознании и настигали сразу же, как тот расслаблялся и переставал контролировать свои мысли.

***

Слова Молотова, объявившего о начале войны, так и остались в голове Александра и не забудутся уже никогда. Они перемололи Ленинград на тысячи мелких кусочков, растерзали его душу и заставили слёзы течь по бледным щекам. Разум помутился, исчезли все рациональные мысли. Тело пронизал животный страх, который пульсировал и разрастался внутри словно чернильное пятно, нечаянно оставленное кем-то на столе, а оно расплывалось и вытягивало свои мерзкие тёмные лапки. Хотелось убежать куда-нибудь подальше, в самую глушь, спрятаться, обхватить руками голову и знать, что там тебя никто не найдёт. Невыносимо было тогда встречаться с городскими властями и командующими войск, что-то обсуждать с ними, принимать решения. Мозг отказывался думать. Но Невский усилием воли заставлял себя не отвлекаться от разговоров, распоряжаться и подбадривать тех, кто испытывал ещё большую панику, чем он. Шуре хотелось услышать родной голос, который смог бы облегчить его тревогу, но понимал, что у Миши теперь столько забот, что и свободной минуты нет. А обстановка была напряжённой. К концу дня Невский уже валился с ног от усталости, но знал, что этой июньской ночью не сможет заснуть из-за страха. Буквально каждый час он получал всё более и более пугающие новости. Сердце сжималось от ужаса за коллег и товарищей. Ленинград не представлял что они сейчас испытывали. И не знал что ему самому придётся пережить в будущем. Александр до сих пор ясно помнит свои слёзы в первые дни блокады, как он в панике хотел дозвониться до Михаила, но телефонная связь уже прервалась, лютые морозы, когда казалось, что вот-вот покроешься коркой льда, голод, от которого желудок сводило судорогой, стук метронома, как Шуре приходилось всё время тревожно прислушиваться к нему, путаницу мыслей, затуманенное сознание, а самое главное — ощущение невыносимого одиночества. Когда кольцо вокруг города только сомкнулось, Невский просто не знал что ему делать. Он всё порывался куда-то бежать, как-то помогать жителям, поэтому осенью пошёл трудиться на завод, где делал снаряды, пока на это хватало сил. Но он сразу понял, что город не оставит даже несмотря на то, что Миша слал ему встревоженные письма, в которых предлагал эвакуироваться и говорил, что сделает всё для того, чтобы Шура был в безопасности. Тот наотрез отказался уезжать. Бросить своих горожан на произвол судьбы казалось ему высшей степенью эгоизма. «Что бы ни случилось, я переживу это вместе с ленинградцами», — отвечал он Михаилу. И тому пришлось смириться. Ударом для Невского стало то, что и Хельсинки, один из его самых близких друзей, присоединился к блокаде. Безусловно, он понимал, что с Финляндией были далеко не самые лучшие отношения, но Александр всё равно считал это диким вероломством. Одиноко. Страшно. Больно. Но в сердце все восемьсот семьдесят два дня теплилась надежда.