0

Минут за пять до выхода — у Чимина начинается истерика из-за футболки, каждой, которая только есть в его гардеробной, кажущейся совсем крошечной из-за нагромождения вещей внутри неё, и раскиданных и по всей спальне. — Не смотрится! Всё плохо сидит! — срывая очередную с впечатляюще мускулистого торса, он рвёт её в рукаве. — Ой, ну и нахуй её. — Надевай белую, — советует Хосок, почёсывая сразу обе подмышки с несколькими нанесёнными слоями дезодоранта на кожу. — Я пойду голым. Намджун мысленно медитирует в саду камней, бегая по общежитию и пытаясь собрать всех в кучу. — Где Тэхён? — спрашивает он у Сокджина, давно готового и болтающего с менеджером у двери. — Поищи в туалете, — небрежно отзывается хён. И, на самом деле, Намджун прекрасно знает о фантомных позывах Ви сходить пописать около миллиарда раз на нервяке, но ему хочется вовлечь и Джина в подготовительный процесс, от чего тот упрямо отказывается, вздыхая, что за весь день это его единственная передышка. У туалета трётся Юнги, с мрачным видом высасывая пакетик с лекарством от расстройства желудка. — А ты-то чего? — Тебе лучше не знать. — Я всё должен знать. — Гук на кухне прячет в трусы сладости. — Блять… Хосок, вспотев вновь, решает быстренько ополоснуться в душе — хотя бы частично. Плетясь на полусогнутых ногах на голос причитающего Чимина, Юнги швыряет ему в лицо собственную кофту. — Пойдём уже, заебал. Тэхён щёлкает замком, открывая, делает шаг в коридор, произносит «Ага», разворачивается обратно… Намджун хватает его за ворот и суёт ему в руки Чонгука. — Вытряси из этой пиньяты всё вкусное. — Кто это тут сладкий мальчик? — раздаётся бархатное воркование. Джун зажмуривается. Камушки. Гравий. Песочек. Грабельки. Пылиночки. Узор… — МЫ ОПАЗДЫВАЕМ! — кричит он. — Вообще-то нет. Пока что, — Джин почёсывает нос, проверяя время в телефоне. — У нас осталось секунд тридцать от дополнительных трёх страховочных минут. Хосок вылетает из ванной — с влажными волосами, пахнущий свежестью и чистотой, лицо блестит от крема. — Почему на Хосок-хёне всё всегда такое супер-стильное и идеальное? — бурчит Чимин, восторженный и грустный. Он натягивает рукава кофты на пальцы, затем закатывает до локтя, раскатывает обратно, прижимает манжеты к носу, вдыхая запах… Кофе и табака. Чимин ловит взгляд Юнги, что беззвучно произносит одними губами: «Заткнись, нахуй, пожалуйста, спасибо». У Тэхёна — полные щёки чего-то хрустящего, у Чонгука — щёки в шоколаде. — Так… Всё? Выдвигаемся? Неужели, Господи, блять, боже. Намджун выходит из общежития босиком, и все начинают смеяться и гудеть: «Как же так, одного тебя только ждём!», пока тот, чертыхаясь, ищет носки и обувь. Страховочных минут было семь. Заняв место у окна в машине, Юнги включает музыку в плеере, засовывая наушники в уши и закрывая глаза под: «My tea's gone cold, I'm wonder why I got out of bed at all». Звуки дождя в песне не сочетаются с палящим солнцем, но успокаивают, и Юнги покачивает головой, внутренним голосом подпевая Эминему — у внутреннего голоса никаких проблем с акцентом и вообще идеальный английский. И помимо своего, и голоса Стэна, и Слима, и Дайдо, прорывается в паузах обрывки диалога Чимина с Намджуном: — Ты ведь в курсе, что на съёмочной площадке нас переоденут? — Так до неё всегда есть риск нарваться на репортёров, и… Я же не невидимый без направленных прицелов камер. Я есть, и я какой-то не очень. Юнги хочет ударить Чимина, которому не помогает шоппинг-терапия, и авторитетные мнения стилистов и друзей он делит на ноль, кривя губы у зеркал. Сокджин, как самый старший хён, внезапно тоже бесполезен — ему совершенно не близки и не понятны подобные проблемы. Хосок и Тэхён зачитывали вслух хвалебные комментарии фанатов, на что Пак польщённо улыбался и пожимал плечами с: «Мило. Ну и что с того? Они не знают, не видят меня круглосуточно, настоящего». Ему нужно, необходимо выглядеть и быть идеальным, иначе прыщик или отёк рушит весь день. Юнги раздражают эти загоны, но Хосок настоятельно просил не злиться, не отталкивать, а наоборот — поддерживать и быть ласковее. Хоби прошёл свой путь самурая со дна низкой самооценки, и память услужливо стёрла все трудные шаги с кровавыми мозолями, оставив чистый восторг от того, как он вертелся в примерочных, скупая по пол магазина вместе с вешалками. Чимин шопился вместе с ним, мял в руках ткани, внутренне дрожа на грани слёз: «Клёвые вещи, мне… Не совсем подходят». Вопрос стоял уже не о внешнем виде, а о внутреннем, глубинном самоощущении. У Чимина нет времени на регулярные посещения штатного психолога, Юнги сам делает вывод — мелкий весьма недурен собой, но недолюбленный. Намджун открывает холодильник, засовывая в него голову с блаженным стоном. — Не смей жрать прям с полок, — не отвлекаясь от игры в телефоне, Джин как бы следит за ужином на плите и за происходящим вокруг. — Наверное, плохо, что руммейтом Юнги всегда был именно ты. — Почему? — Потому что вся общага обставлена им под ваши нужды, вот почему. Биде в каждой уборной из-за его страха наделать в штаны перед важными мероприятиями, и полтора, блять, кондиционера, поскольку любимый хённи не выносит холода. — Юнги-я тоже не любит холод. Вспомни его нытьё каждую зиму, даже в твиттере… — У нас плюс тридцать. Плюс тридцать ёбанных градусов. — А ты не сломал ли термометр, Джуни? Вздохнув, Джун лезет в контейнер с варёными яйцами. — КИМ, МАТЬ ТВОЮ, НАМДЖУН! — Он может съесть мою порцию, — к ним присоединяется Чимин, дефилирующий в одних лишь экстра-коротких шортах. — Я решил урезать количество протребляемого… Всего. — Так, я услышал что-то хорошее, — будто из-под земли вырастает Кук, толкая Намджуна у холодильника. — Ооо, как тут замечательно… Юнги, зашедший за льдом, видит странную картину — лидер и маннэ кормят друг друга с рук, Сокджин агрессивно гремит посудой, доготавливая, Чимини — пьёт воду с кружками порезанных лимонов и огурца, оттягивая кожу живота. — Одеться не хочешь? — Не во что. Жарко. И так проще контролировать аппетит и прогресс тренировок. — Ты с ума сойдёшь, — взгляд Юнги мечется, перескакивая с плеч на ключицы, грудь, живот, бёдра… Он непроизвольно сглатывает, и те, другие личности, что живут в нём, и которым всё можно, размахивают флагом бисексуалов. Воображаемый Агуст вскоре рвёт флаг на куски, сладко тянет: «Гееей», заливая сахарной патокой мозг. — Или не ты, — задумчиво нахмурившись, Юнги разворачивается на пятках. До того момента, как он добирается до спальни, чтобы упасть лицом в подушку, он успевает вспомнить несколько фактов — первый, у него не было секса где-то вечность. Второй — у Чимина не было секса никогда. Хоби притворяется, что не замечает как в стакане с айс-американо становится больше ликёра, чем кофе. Он расслабленно чиллит в студии, где-то между «охереть как поздно» и «охереть как рано», сочиняя биты и болтая с Юнги ака Шугой. — Что за фигня у тебя стала постоянной с… Туалетами. Это как у Тэхёна? Фишка парней из Тэгу? — Не, это скорее про анал. Хосок заплёвывает монитор и клавиатуру, тут же судорожно хватаясь за пачку влажных салфеток. — Ёбанный в рот, Юнги! — В задницу, — поднимая палец, тот уточняет. — Жжение и тянущее ощущение в нижней части живота, словно надо испражниться, это ровно то, что испытываешь во время анала поначалу. Перед выходом, как перед смертью, на меня накатывает возбуждение. Сильное. И… — Ты запираешься в туалете, чтобы избавиться от него. Юнги выразительно молчит. — Мы реально сборище неудачников. Относительное. Даже самый умный из нас не выдерживает и откатывается в развитии лет на десять. — Ты о ком? — Намджун с Сокджином пол часа ржали над лапшой. Я не понял прикола. Тэхён считает себя самым вменяемым и адекватным. Тэхён — тащит Чимина в магазин нижнего белья, и рядом с ним любой абсурд кажется чем-то таким, будто так и надо. Вафельные конусы с мороженным, фигурно налепленным в форме бутона, лепестками. Целый час в парфюмерном и дотошное изучение мистов для тела. — Акция, один плюс один плюс один. Купи? — Я бы взял всего один, а теперь мне выбирать три? — Закрой глаза и доверься сердцу. Лосьон для тела с шиммером, длинные серьги с разноцветными камушками, детские, переводные татуировки, фэйковые веснушки, фэйковый пирсинг. Вернувшись домой, оставив бро распаковывать пакетики с кружевами, Тэ учит Чонгука ходить, как цапля. Чимин же возвращается в реальность, встряхивая головой с тихим: — Блять, что?.. «Блять, что?» — думает Юнги. Он видел такое порно, блеклое, банальное и не сравнимое с ожившей фантазией, вытанцовывающей у кухонной стойки. Чимин похож на божество, на наложницу в гареме — в полупрозрачных трусиках, сетчатых сзади, не скрывающих аппетитную задницу. У Чимина тонкая цепочка на талии, и он весь сияет. Оборачиваясь через плечо, он мило смущается, прикусывая нижнюю губу, и приподнимает брови, ждёт реакции, оценки. Из колонки доносится «Of Monsters And Men — Visitor», и на речитативе: «My mother said I was always afraid of the dark, but I'm not, I don't mind having a ghost in my bеd», Юнги физически ощущает, насколько он близок к обмороку. — Ты очень, очень-очень бледный, хён. — Жарко. — Жарко, да. Юнги сползает спиной вниз по стене, подавляя желание повыть и побиться затылком. — Раздевайся, — приблизившись, Чимин приседает перед ним на корточки. — Так будет лучше. Вопреки здравому смыслу, Юнги укутывается в несколько слоёв, как в броню, и заодно одевает Чимина, готового выпорхнуть из общаги в какой-то короткой тунике. — Точняк, — Намджун щёлкает пальцами. — Нам надо разделиться на пары, чтобы вы присматривали и подгоняли партнёра. — Никакого фансервиса! — протестует Чонгук, восседая на коленях Тэхёна, чтобы удержать на месте и доказать, что у того не цистит, а шалящая менталочка. — Не фансервис. Ради меня, пожалуйста, я не успеваю всех контролировать. — Забираю младшеньких, — кивает Хосок. — Чимини мой, — рычит Юнги, заведённый неконтролируемым всплеском похоти перед выходом и мягким поглаживанием пальцев с: «Спасибо за одежду, хён». — Намджун-а, — зовёт Сокджин. — А? — Будешь моим партнёром? — Криминальным? Чонгук напевает: «Тыдыдыдытын», подпрыгивая на Тэ и пародируя Майкла Джексона. У Тэхёна брови домиком и красное лицо. — Гуки, детка, не так интенсивно, пощади мой мочевой пузырь. — Он пустой, мы не пили воду последние часа три. — Там всегда есть некоторое количество жидкости, а вот кинка на омораси у меня нет. — Уверен? О, то есть, а что это такое, Тэтэ? Хосок трёт подбородок, проверяя, не осталось ли не сбритых волосков, и всем совершенно похер на менеджера. На сцене Чимин замечает одну интересную вещь — впервые по-настоящему вникая в происходящее и отлавливая закономерность за хвост. Юнги, обычно дразнящий только словесно, сам инициирует физический контакт и охотно ведётся на игры, когда они — перед толпой. Интервью, различные шоу, выступления, фотосессии — Мин разве что зубами не щёлкает у уха, скалясь. Напряжение между ними растёт, хочется перейти к действиям, ущипнуть, заткнуть ядовитый рот, грубо и властно, продемонстрировать всю свою силу, доказав, что… Собственно, а что? Что он лучше, умнее, круче? Это какая-то маскулинная ерунда, и Чимин пробует другой подход, покачивая бёдрами и подмигивая. В свете софитов, Юнги откровенно мажет. Он и до этого улетал в космос от голоса Чимина, разнесённого с эхом по стадиону, а теперь завис, разинув рот и видя обворожительного, обольстительного, блистательного Пака на огромном экране, складывающего пальцы сердечком. — Нет, не подходи ко мне, — в гримёрке Юнги, вымотанный физически и морально, просто не в состоянии держать себя в руках и подбирать слова. — Отвали. — Бу, какая скука. У Чимина есть силы, он окрылён не померещившимся восхищением, и с нетерпением ждёт следующего раза, когда хён, перестав ныкаться по углам и отсиживаться в студии, на адреналине и эйфории отпустит себя, показывая, насколько ему в кайф — быть рядом. — Как называется, когда людям нравится секс в общественных местах? — Доггинг, — одновременно отвечают Намджун и Куки. Мысль о том, чтобы потрахаться на глазах у всех — абсолютно невозможная. Принимая душ, Чимин сжимает член у основания с нервным смешком — мысль о том, чтобы потрахаться с Юнги не кажется невозможной. Он думает, думает, думает и думает, представляя всё в деталях, обводит мокрую головку ладонью и прикусывает угол подушки, чтобы не стонать в голос. Тело, получая больше оргазмов, чем обычно — расцветает, либо это гормоны меняют отношение к себе, и в отражении зеркала Чимин видит затраханное совершенство. Желанное, судя по тому, как ногти Юнги сгрызены под корень, по его взглядам, прожигающим спину, и всем тем комплиментам, что он щедро раздаёт, захваливая Чимина — обсуждая с продюсерами и прочим стаффом. — Мне нужна песня, — постукивая ногтями по столу, Чимин хочет больше совместного времени, один на один. — Нужна? — Я долж… — Вот иди на хер, сразу. С такой формулировкой. Так ничего не получится, Чимини. Надо — это вынужденное, ради кого-то, не желая. Повзрослей, осознай, что некоторые надо — это твои собственные хочу, прими их и возьми ответственность. Делая что-то искренне, ты и уставать будешь меньше, и с удово… Чимин, стоящий у стола, разворачивает кресло Юнги к себе лицом, наклоняясь и соприкасаясь носами. — Я хочу. — Напишу тебе песню, — покорно соглашается Юнги, гипнотизируя губы, растягивающиеся в улыбке. Чимин передумывает. Ему уже не нужна песня, не хочется. — Чувствую себя виноватым, — жалуется он Тэхёну. — Вина — это бесполезная штука для путешественников во времени. — В смысле? — Ну… Ты что-то сделал, да? В определённый момент, в настоящем. Решил, что лучше всего поступить вот так, верно? Руководствовался исходя из всего, что было тогда. — Да. — Потом были последствия, и получив результат, ты такой — о, нет, надо было сделать иначе, если бы я только мог вернуться в прошлое и переформулировать, откатить, было бы лучше. — Конечно! — И ты бы тогда никогда и не узнал, что совершил ошибку. Не горюй над полученным опытом, это ни к чему. Учись. Будь умненьким. — Я виноват перед Юнги-хёном. — Что ты натворил? — Попросил поработать со мной над сольным треком. — И? — Мы стали тусоваться вместе. Выпивать, разговаривать. Хён вытаскивает из меня чувства, чтобы песня получилась отличной. Мне… Не нравится. Ходить почти голым нравится, обнажать душу — не нравится. И хён… Заботливый, внимательный, то по волосам погладит, то по плечу. Я не привык, мы же обычно иначе взаимодействовали, что, блять, происходит? Всё столь серьёзно, а зачем? Ради первой строчки в хит-параде? Чтобы у нас стало больше фанатов? — Не относись к этому сверх-серьёзно, всего лишь песня, у нас их дофига. — Это наша. Это важно, общий труд. Я возлагал столько надежд, что перегорел и мне проще отказаться. — Всё или ничего, весьма для тебя типично. Сокджин добивает финального босса и радостно вскидывает руки. — Кто здесь папочка? — хохочет он. — Ты мамочка, — отзывается Юнги с другой половины комнаты, бесцельно переключая каналы телевизора. — Что я пропустил? — разминая затёкшую шею, Джин морщится от хруста позвонков. — Все не могут быть папочками, у нас уже есть Наму в роли лидера. — Мы семь папочек. — …Мне сердце разбили. Творчески. — Тебя кто-то бросил? — Типа того. — Кто посмел? — А кто ко мне был близко? — М, и теперь ты никогда больше не будешь с ним сближаться, чтобы снова не травмироваться? — Естественно. — Где-то я это уже слышал, что-то знакомое… Хоби показывал видео из тик-тока, под надрывные скрипочки и: «История повторяется». Паттерны, Юнги-я, очень толсто намекают, что ты гуляешь по полю с граблями, проигрывая одни и те же сценарии, надеясь, что финал сможешь подстроить иначе, и победить. Это как игры перепроходить, чтобы получить платину. Есть у людей вот эта черта, вписываться намеренно в похожее, якобы контролируемое, где они будто бы знают, что и как делать. И их ведёт моральный компас, установки и убеждения, от которых они не откажутся ни за что, будут гнуть свою линию, засовывать в рамки и негодовать, когда всё развалится на части, ведь другой человек не придуманный, а настоящий и иногда не предсказуемый. Ладно, кому дать по жопе? — Чимину. Он отказался дописывать песню. Нашу. — Бедное твоё эго. Наслаждаешься жалостью к себе? Мир несправедлив, все мудаки, а ты хорошенький? — Ты вообще на чьей стороне? — Юнги-я, у Чимина к тебе… Чувства, с которыми он не справляется. Много-много. При этом у него недостаточно опыта, и у тебя, кажется, тоже, и вы посчитали, что будет лучше всё бросить и когда-нибудь лет через сто попробовать заново с кем-то другим, надеясь на лучшее. — Оптимистичный план. . Умом Чимин понимает — необходимо двигаться дальше. Не переживать, а пережить, но он застрял. Каждый новый день бьёт по нему всё сильнее — что он натворил, насколько обидел, как глупо себя повёл. За завтраком он выпадает из реальности, уставившись широко раскрытыми глазами в никуда, и это становится привычкой — зависание, боль, рефлексия. — Юн… Юнги, — шелестит он на грани слышимости, подбираясь маленькими шажками. Юнги делает вид, что не слышит. Игнорирует, избегает оставаться с ним наедине, сохраняя чисто профессиональные отношения. Чимин ненавидит это, и себя заодно. Земля не перестаёт вращаться, на работе не дают отпуск, нет возможности усесться на песок и начертить пальцем «Долбоёб». Когда выдаётся выходной, он берёт две банки фруктового пива и заваливается к Чонгуку. — Ты же эгоистичный ребёнок, Кук. — Чего? — Как быть эгоистичным ребёнком и не париться? — Кто сказал, что у меня нет никаких заморочек? Чимин прижимает холодные банки к вискам. Так легко оказалось скатиться — похерить окончательно режим сна, не заметить, как кофе и чая стало больше, чем воды, и таблетки от головной боли глотаются мимоходом, не помогая. Он не может перестать думать о Юнги как о незавершённом деле, пункте, напротив которого не поставить галочку, той области, где всё должно быть хорошо, лучше всего, а там всё мёртвое. — Функция… Золотой маннэ, которого судят по набору талантов и умений. Ты сталкиваешься с этим постоянно, с ожиданиями, требованиями, с тем, что тебя используют, выставляя на сцену подобно товару. Монетизируют, эксплуатируют, хвастаются. — Э… — Тебе не бывает страшно, что даже для друзей ты просто некто удобный? Обладающий тем, что им подходит? Каково это? — Чи… — Когда для коллаба нужно не выучить хорягу и станцевать, а вытрясти из себя слова, вывернуться наизнанку, боясь придавать излишнее значение, боясь, что скажешь лишнего, боясь, что кроме результата, ты нахер не сдался, и всё это не про понять и спеться, а про релизнуться? Что, блять, делать, когда чувствуешь себя неуместным, когда проводишь вечера наблюдая за тем, как хён работает, и он добавляет своё, ведёт, не спрашивая, протаскивает по стеклу в строчках и сухо бросает: «Пиши дальше». Я не хочу такое — дальше, я хотел бы обнять и рыдать в плечо, потому что это всё сложно. Комплексно, с комплексами, и чего это я о себе возомнил, должен радоваться и такому вниманию. А чего это я о себе возомнил, будто хёну правда интересно, какие мысли крутятся у меня в голове. Чего это я размечтался, что мы станем таким образом ближе, и когда-нибудь, мне будет позволено сесть на колени и слизать с губ все невысказанные слова. Вот с чего? Кого я пытался обмануть, прикрываясь совместной работой? Мне расхотелось, потому что даже у лирических героев, отчасти похожих на нас, было всё… Так, как я бы не допустил. Я бы не смог оставить человека сидеть и ждать, такое ранит — видеть, как кому-то плохо, но при этом в реальности, я тот, кто причиняет боль, прося остановиться и отказываясь продолжать писать этот чёртов текст. Я тот, кто критикует и говорит — должно быть не так, гипотетические ситуации не стыкуются, не совпадают с мнением, мировоззрением, и хён… И хён говорит, знаешь, мы закончим на этом. И — всё. И всё. Я ошибся, я не вывез, я не настолько важен или нужен, чтобы продолжать. Наверное, наверняка, я и до этого допускал кучу ошибок. Назойливо, нагло, не вовремя, и...