ИП: За кадром

…Вокруг расстилалась степь, насколько хватало глаз — дорога вела под гору, хотя ее и дорогой-то трудно было назвать. Все здесь было не так, как виделось ей в Тени. Не было низко нависающих над головой мрачных грозовых туч, готовых вот-вот разразиться громом и ливнем. Не было осенних листьев, хрустящих под копытами лошади, не было затхлого запаха гниения, доносимого ветром. Погода, напротив, в этот день выдалась хорошей: несмотря на щиплющий кожу холодок, облака расступились, пропуская робкие лучи осеннего солнца. Золотисто-бурая земля неохотно отдавала последнее сохраненное тепло, а на ветвях деревьев причудливыми узорами расцвел иней. Легкая дымка тумана застилала горизонт, где виднелся темнеющий лес. Там, за лесной рощей — река. Река с ледяной водой. Шен это помнила из своего сна. Но все было совсем не так, как она видела. Давящей атмосферы смерти и отчаяния, призрачных нитей, тянущих к полуразрушенному дому впереди — все этого тоже не было. В Тени дом был хоть и покинут, но вполне себе цел. Сейчас же, по прошествии лет, он превратился в остов с обвалившейся крышей. Крыльцо было усыплено осколками потемневшего стекла, и ветер беззастенчиво продувал комнаты насквозь. Вся мебель, за исключением сломанной в щепки, была растащена, а старая печь расколота натрое. Казалось, что дом разграбили, и не один раз. Даже бездомные предпочитали ютиться в городе, нежели чем мерзнуть в этом жалком подобии жилища. Сколько же лет назад случилось то, что видела косситка в Тени? Судя по всему, не очень много, но дом так и остался стоять пустым. Он был слишком беден, чтобы заинтересовать городские власти Вал-Руайо, и находился на слишком большом расстоянии от ближайших сел. Что заставило родителей Коула переехать сюда? Земля тут была плодородной, но не настолько, чтобы они отказались от жизни в обществе. Шен пришло в голову, что, возможно, они хотели что-то скрыть. От храмовников, быть может, или от других, еще менее хороших людей. Сначала она не хотела сюда ехать. Слишком свежим было ужасающее воспоминание об обители тишины и смерти, виденное ею в Тени. Но после того, как пятую ночь подряд ей приходилось, сжав зубы, прижимать к себе дрожащее тело Коула, который не мог проспать и нескольких часов без кошмаров, она решилась. Нужно было раз и навсегда обрубить эту цепь, тянущую парня в прошлое, полное боли и страданий. Это будет нелегко, но он увидит, что все его страхи — суть покрывшая сгнившие доски пыль. Пыль под сапогами на пути к лучшей жизни. Она это знала — ведь после того, как Коул убил магистра, она наконец смогла отпустить свой личный кошмар. Их путешествие заняло несколько дней, и Шен пришлось наврать обитателям крепости о каких-то срочных делах в Вал-Руайо. Вот только, отправившись по направлению к столице по Имперскому тракту, она вскоре свернула на неприметную боковую дорогу. Мимо проплывали многочисленные поселки, большие и не очень, нетронутые войной и полностью сожженные. Она боялась, что Коул начнет задавать вопросы о расставленных у дорог виселицах, но ошиблась — он ничего не спросил. Даже не посмотрел на них, этих несчастных предателей, единственным предназначением которых теперь было быть предупреждением для остальных. Косситка почувствовала легкий укол стыда, как будто лично убивала их, лично вешала им на грудь таблички с уничижительными обвинениями. Она постаралась смотреть прямо перед собой, но все равно в ее подсознании проплывали эти расклеванные птицами мертвецы, похожие на разорванных тряпичных кукол, над которыми тучами роились мухи. Парень молчал всю дорогу, даже не бросив взгляда на Шен, и она его не винила. Он не хотел возвращаться, но подчинился ее просьбе. Впрочем, и печальным его назвать было нельзя — скорее он выглядел потерянным. Он не понимал, почему магесса так хотела вернуться в его старый дом. Ведь она уже была там — тогда, в Тени. Она видела, что произошло, видела оставшиеся среди обвалившихся стен воспоминания, обреченные коротать вечность, раз за разом проигрывая этот банальный сценарий. Отец-пьяница, мать, которую не хотели принимать односельчане за ее темное прошлое и эльфийскую кровь. Сестра, которая оказалась жертвой нелепого несчастного случая. И храмовники, которые забрали его, Коула, в то страшное место, где почти не было света. Таких историй во всем Тедасе были тысячи. Тысячи маленьких мальчиков, которые случайно или намеренно причинили вред своей семье, обнаружив магический дар, и были закованы в тяжелые цепи, смотрящиеся просто огромными и гротескными на их тонких руках. Тысячи детей, вырванных из дома без каких-то объяснений, детей, к которым относились, словно к взбесившимся собакам. Тысячи замученных в темницах пленников, которые умирали в одиночестве, в тишине, и только камни и крысы слышали их отчаянные вопли. Этим никого было не удивить. И все-таки на этот раз что-то пошло не так — как будто надломилось деревце, гнувшееся годами. Череда случайностей, каждая по отдельности из которых была совершенно обыденной, свела вместе чья-то незримая рука. Как величайший на свете алхимик, она смешала самые горькие травы, чтобы получить смертельный яд, одна капля которого убьет даже самого стойкого воина. И этим ядом был Коул. Отравленный болью молодой паренек, который не знал, за что ему выпала такая судьба. Кости судьбы выбросили пять шестерок, как сказал бы Варрик. Редкая удача — если, конечно, под силу ее принять. — Ну вот мы и приехали, — тихо и хрипло от долгого молчания произнесла Шен, останавливая и так едва бредущую лошадь в нескольких шагах от старого дома. Спустившись с седла, она поежилась — долгая дорога порядком утомила, и у нее совсем застыли руки. Пальцы едва гнулись от холода и долгого держания поводьев. Она до сих пор не могла привыкнуть к длительным переходам верхом, хотя казалось бы Инквизиция занималась этим чуть ли не каждую неделю. Коул на первый взгляд даже не замерз — его лицо оставалось все таким же бледным, ни единого намека на румянец. — Я… пока прогуляюсь, — неуверенно предложила косситка, полагая, что парень захочет попрощаться с прошлым и мертвецами, оставшимися в этой земле, в одиночку. Но тот только резко покачал головой и обернулся к магессе, протягивая ей руку. — Не оставляй меня одного, — просипел он, и магесса тут же сделала шаг ему навстречу, крепко сжимая в своей ладони его холодные и тонкие пальцы. — Не оставлю, — просто сказала она. Улыбаться уже не было сил, но он понял. Должен был понять. — Когда-то я уже обещала это тебе. На этом самом месте, — добавила она почти неслышно, следуя за Коулом внутрь. Здесь все было покрыто толстым слоем серой, удушающей пыли, которая поднималась в воздух затейливыми облачками при каждом шаге. Тяжелые шаги косситки заставляли прогнившие доски пола скрипеть — в тех местах, где они еще были не отодраны от фундамента. Большого платяного шкафа из ее сна не было, как и продавленных кроватей, низких лавок и столов. Небольшие вручную плетеные коврики, украшавшие стены, пропали без следа. Только в одной комнате сиротливо и кособоко, наполовину отвалившись от стены, висел тот самый — с бурыми следами старой крови. Увидев его, Шен тут же отвернулась. Она не хотела вспоминать тот ужасный хруст, который раздался, когда отец Коула ударил его мать головой о стену. Этот отвратительный звук, похожий на тот, что бывает, если в зимнем лесу случайно и неловко наступить на толстую трухлявую ветку. Но Коул взгляда не отвел — он жадно смотрел на последнее свидетельство того, что его семья когда-то существовала. Что стало с их телами, сейчас уже не смог бы сказать никто. Может быть, их все-таки похоронили, но Шен не стала бы рассчитывать на такую щедрость со стороны храмовников — кому какое дело до крошечной и нищей крестьянской семьи? Их кости обглодали крысы и птицы, а потом их растащили стервятники. Магесса следовала за пареньком, и теперь он вел ее за руку, словно дитя. Она шла с трудом, полуприкрыв глаза и то и дело кашляя от попавшей в легкие пыли. Иногда ей казалось, что у нее отчего-то закладывает уши, и тогда она с трудом сглатывала слюну, чувствуя на языке привкус пепла и чего-то омерзительно сладковатого. Внезапно, когда она уже перестала считать минуты, проведенные в этом деревянном саркофаге, когда время начало сплетаться и вихриться в причудливом узоре, напоминающем извращенные понятия времени в Тени, Коул резко остановился и отпустил ее руку. — Что…? — начала она было, но продолжить не смогла. В горле пересохло, и она снова попыталась откашляться, прижимая руку ко рту. Голова у нее слегка гудела, и только через несколько секунд ей удалось рассмотреть фигуру парня сквозь пыльную дымку. Он стоял посреди гостиной, совмещающей и кухню, и столовую, и прихожую. А перед ним, на полу, лежала какая-то серая рваная тряпка, покрытая масляными пятнами темно-бурого цвета. — Коул? Он молчал. Он молчал невыносимо долго, застыв в мареве зимнего утра, а воздух вокруг него дрожал, как будто здесь царила адская жара. Шен стало душно, так душно, что захотелось выбежать на воздух, вскочить на лошадь и мчаться — куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Забрать отсюда Коула, закрыть его глаза своей ладонью и сделать так, чтобы он ни за что на свете не вспоминал больше этого кошмара. Но ведь косситка сама привела его сюда. Она не знала, что будет… так. Так душно, так страшно, так плохо. Ее буквально выворачивало наизнанку, и она с трудом подавила приступ тошноты. Только через минуту она наконец поняла, в чем дело. Завеса. Завеса здесь была истощена, почти разорвана. Вот почему другие люди обходили этот дом стороной, даже попрошайки, которым было плевать, где спать — лишь бы была крыша над головой. Вот почему храмовники уехали так спешно, даже не потрудившись привести здание в порядок и похоронить убитых. Вот почему ее тянуло сюда, и почему Коул вел себя так подавленно. Здесь была кроличья нора, притягивающая к себе потерянные и тоскующие души. Нельзя было позволить, чтобы она затянула в свои черные недра кого-нибудь еще. — Пойдем, — она сделала шаг вперед, протягивая руки к застывшей на фоне двери фигуре. Сейчас, когда проникающий снаружи холодный и яркий солнечный свет резко очерчивал парня, он казался похожим на призрака еще более, чем раньше. Вокруг него в воздухе танцевали мириады песчинок. Только сейчас Шен заметила, что легкий пар, выдыхаемый им прежде, теперь исчез. Он, казалось, вообще перестал дышать. На мгновение ей показалось, что его фигура замерцала в солнечном свете, прорезающем полумрак, поплыла, превратилась в туман, в темную кляску, растворяющуюся в густом, замершем воздухе. Она моргнула, и видение исчезло. — Они не дали ему попрощаться с ними, — вдруг сказал Коул, и косситке показалось, что его голос звучит как-то иначе. Он был холодным, словно все эмоции стерли из него, как стирают тающую надпись на стекле. — Он просто хотел попрощаться… но они не дали ему даже этого. Склонившись над тряпкой, парень протянул руку и приподнял край бывшего когда-то желтым изорванного платья. Оно почти не гнулось от пропитавшей его засохшей крови, рассыпалось от малейшего усилия. Все, что осталось от его сестры. Шен помнила ее имя — Банни. Она была милой девочкой, не причинившей в своей жизни никому ни малейшего вреда. Она любила своего брата, запуганного и замкнутого мальчика с вечно растрепанными волосами, в которых застревали соломинки, безгранично доверяла ему — даже тогда, когда его сильные руки сдавили ее так, что она не могла даже сделать вдох. Даже тогда, когда перед глазами плясали багровые пятна, когда во всем теле поселилась легкость, когда ее сердце буквально выпрыгивало из груди. Она продолжала любить его даже тогда, когда умирала от его руки. Шен вздрогнула и сделала шаг назад. Ей вдруг стало страшно, так страшно, как будто она увидела нечто совсем не предназначенное для глаз смертных. — Он...? — Тот мальчик, — отозвался эхом парень, поднимаясь и комкая в руках желтое платье. — Коул. Беги, Шен, беги без оглядки — твердил ее внутренний голос, но все ее тело будто сковано невидимой ледяной цепью. Ее спина остро почувствовала твердые доски, когда уперлась в стену. Она пятилась назад, даже не осознавая этого, а в голове кружились странные мысли. Но дальше отступать было некуда, и она неосознанно нашарила за спиной посох, одновременно ужасаясь собственным намерениям. Неужели она действительно думает, что Коул — этот непосредственный и немного странный паренек — причинит ей вред? Этого не могло быть. Она ведь желала ему только добра, она изо всех сил пыталась обогреть его, дать надежду, дать то, чего у него никогда не было — любовь и тепло. Она так старалась стать тем, чего и у нее самой не было в этой жизни. — Пожалуйста, давай уйдем отсюда, — дрогнувшим голосом попросила она немного плаксиво, коря себя за этот иррациональный страх, вихрем взвившийся в ее душе, словно потревоженный прах. — Давай уйдем, сожжем этот проклятый дом, сожжем все, что причиняет тебе боль… Коул обернулся, и магесса подавилась собственным криком. Всего на короткий миг, на долю секунды она увидела вместо его лица что-то… темное, колышущееся, клокочущее, меняющееся, словно пластилин под руками безумного творца. Удлиненная морда, усеянная рядами острых, как гвозди, зубов, глаза — огромные и круглые, словно блюдца, горящие жарким огнем. Зажмурившись, она затрясла головой, будто была тряпичной куклой. Ее разум отказывался воспринимать увиденное. Это было лишь галлюцинацией усталого и запутавшегося разума. Это было лишь миражом, проникшим сквозь истонченную Завесу. Она так и стояла, прижавшись спиной к стене и продолжая качать головой, как будто ее отрицание могло изменить реальность. Если бы она не опиралась о стену, то рухнула бы — в коленках поселилась мерзкая слабость, заставлявшая их дрожать. Как бы она хотела забыть обо всем этом… Ледяное прикосновение металла к шее заставило магессу резко распахнуть глаза. Коул стоял совсем рядом с ней — она даже не слышала, как он подошел так близко. В его широко раскрытых глазах плескался ужас. Животный ужас, смешанный с надеждой и предвкушением грядущего успокоения. Того успокоения, которое могла дать только косситка. Острое, как бритва, лезвие впивалось в тонкую серую кожу магессы, и она боялась пошевелиться, боялась сглотнуть. В горле пересохло так, что ей казалось, что она проглотила пламя. Но она не могла отвести взгляда. — Посмотри мне в глаза… — прошептал Коул, едва шевеля посиневшими губами. От этих слов Шен едва не потеряла сознание — по спине прошел спазм, и она с трудом удержалась на ногах. Если бы не этот нож, она бы просто рухнула к ногам паренька. — Зачем, Коул? — отчаянно прохрипела она. Ему стоило лишь сделать короткое, сильное, резкое движение, и ее горло раскроется в гротеском подобии улыбки, исторгая из себя потоки карминовой теплой крови. Он моргнул, словно не до конца поняв ее слов, а может, не понимая, почему она вообще говорит с ним… таким голосом. В нем почти не было страха, только желание узнать правду. Узнать первопричину. — Я… — он облизнул пересохшие губы, и его рука чуть дрогнула. Шен почувствовала это движение, казалось, всем своим существом — острое, зазубренное металлическое лезвие прочертило на ее шее крошечный след. Горячая капля крови скатилась в воротник, оставляя липкую, быстро остывающую дорожку. — Я не хочу исчезать. — Он помолчал и добавил, будто извиняясь: — Тишина… затягивает. Не хочу… не могу вернуться в это место. Помоги мне… — он с мольбой взглянул в ее лицо, и Шен захотелось зажмуриться, чтобы не видеть этих нечеловеческих глаз. Его рука задрожала, лезвие медленно скользило по горлу косситки, то впиваясь когтями рвущей нервы боли в ее плоть, то останавливаясь и отстраняясь. Ей казалось, что он сомневается. Что он пытается бороться с неведомой и невидимой ей силой, тянущей свои тонкие руки-нити к его душе. Магесса будто падала вместе с ним — падала, тонула, просачивалась сквозь трещины реальности, беспомощная, замершая в ожидании смертельного удара, но все еще глядящая в его расширенные зрачки, отражающие ее собственное побелевшее лицо. — Если это спасет тебя, — медленно, по словам, произнесла она так тихо, что сомневалась — услышит ли ее Коул. — То я готова. Зазубренный кинжал блестел в лучах осеннего солнца. По его тонкой кромке ползла тонкая струйка крови, переливаясь всеми оттенками, от алого до вишневого. Шен не хотела смерти. Но если ее смерть принесет успокоение Коулу, то она не станет противиться. Сказать, что ей было не страшно — было бы ложью, но так, наверное, чувствовала себя и Андрасте, горя на костре. Где-то там, на краю сознания, все еще билась в конвульсиях мысль о том, что ей следует немедленно бежать. Бежать, бороться за свою жизнь, но… какой в этом смысл? Ее жизнь до встречи с этим светловолосым существом была пустой, ненастоящей, заполненной одним только чувством вины, умело маскируемым замкнутостью и жестокостью. За все время своего пребывания в мире живых она не сделала никому добра. Она никого не спасла, даже своего бывшего господина. Может быть, хотя бы сейчас она сможет спасти одну жизнь — жизнь, которая была для нее священнее, чем своя собственная. — Я попрощаюсь с Банни за тебя, — она открыла глаза и попыталась улыбнуться. Коул вдруг дернулся, будто получил пощечину, и кинжал неловко соскользнул с шеи косситки, оставив длинный, глубокий след. Кровь брызнула на его щеку, и он, как будто не веря, поднес ладонь к лицу и попытался стереть кровавую дорожку, но только размазал ее. Посмотрев на собственную руку, вымазанную в красном, он отшатнулся и выронил кинжал. На его лице отразилось непонимание, и Коул вопросительно взглянул на распластавшуюся по стене, дрожащую, бледную, как смерть, магессу. Только теперь она смогла медленно сползти на пол, крепко обхватив себя за плечи и пытаясь унять рвущийся из груди крик. Она была так близко… на волосок от смерти. От смерти, заглянувшей ей в душу своими небесно-голубыми глазами, проникающими сквозь любые стены, которые Шен пыталась возвести между собой и внешним миром. Несколько минут — а может, и больше, она не замечала — косситка сидела на полу, сжавшись в единый комок нервов и не обращая внимания на кровь, щекочущую кожу, не замечая пульсирующей боли. Лезвие порезало ее, но рана была пустяковой — болезненной, но не серьезной. Ничего такого, что было бы хуже побоев господина в иные времена. Косситка привыкла игнорировать боль. Просто нужно было думать о другом — например, о том, что только что пронеслось перед глазами. Прошлое, настоящее, множество развилок пути, по которому она могла бы пойти, но каждая из которых также могла резко прерваться. Чья-то рука настойчиво и сильно трясла магессу за плечо, но лишь через несколько секунд она осознала это и подняла взгляд, увидев перед собой обеспокоенное лицо Коула. На его щеке все еще был размазанный след крови. Ее крови. — Шен? Что с тобой, Шен?.. — упрямо звал он косситку, и голос доносился до ее ушей как будто издалека, с трудом пробиваясь сквозь заложивший уши гул. Встряхнув волосами, она попыталась улыбнуться, но бросила эти попытки — губы тряслись, и у нее вместо улыбки выходила какая-то гримаса. Только сейчас магесса осознала весь ужас, который пережила. Ей хотелось плакать навзрыд, кричать, бить кулаками в стену, хотелось выплеснуть все, что тяжелым грузом скопилось в сердце, которое, кажется, только сейчас вспомнило о том, как биться. Она была так наивна! Думая, что одной лишь любовью и заботой сможет излечить душу Коула от тьмы, заставить его стать человеком… Сегодня крошечная, ничтожная часть этой тьмы выплеснулась на нее, впившись в горло цепкой и холодной хваткой кинжальных клыков. А ведь она всего лишь хотела ему помочь. Что будет, если в следующий раз, когда магесса вновь скажет или сделает что-то, что разбудит зверя? Что будет тогда, когда человеческая часть его души все же проиграет? Что останется от нее, кроме растерзанной, окровавленной плоти?.. — Давай, Шен, вставай, — молил ее паренек, пытаясь поднять ее, но безрезультатно — она вцепилась ногтями в гнилые доски пола, как в спасительную реальность, удерживающую от окончательного безумия. — Ты сердишься? — спросил он с горечью, опустив голову. — Я сделал что-то плохое?.. Косситка чуть не расхохоталась от абсурдности его слов. Но только зашипела от внезапной вспышки боли, когда его рука неловко задела длинную рваную рану на ее шее, переходящую на ключицу. Коул ойкнул и отдернул руку, будто только что заметив, что магесса ранена. — Тебе больно? — Нет… нет, все хорошо, Коул. Все хорошо, — прошептала она, с трудом выдавливая звуки из своего сжавшегося от страха пересохшего горла. Теперь она понимала, что чувствовал этот паренек, когда обитал в узких переходах Ямы. На его месте она тоже сошла бы с ума. Проклятие, Шен уже чувствовала, что начинает сходить с ума. — Ты ни в чем не виноват, — произнесла она уже громче и медленно, тяжело поднялась. Оторвав кусок рукава от своей мантии, она наспех повязала его на шее, не столько чтобы остановить кровотечение, которое, к слову, уже прекратилось само, — сколько для того, чтобы Коул не видел этого. Он искренне переживал за нее, чувствовал ее боль, как свою собственную. Он был таким нежным, искренним и добрым мальчиком… — Идем, — она выпрямилась и попыталась резко вдохнуть и выдохнуть, успокаивая сердцебиение. — Они не похоронили твою семью, но мы можем это сделать. Сейчас. Самый большой погребальный костер, который только видела эта земля. …Когда пламя, разгоревшееся от одного-единственного маленького огненного шара, сорвавшегося с руки косситки, поглотило останки старого дома, Шен могла бы поклясться, что слышит стоны и вопли тех, кто был навечно заточен здесь, между мирами, обреченный переживать собственную смерть раз за разом, теряя последние остатки человечности. Она почти слышала их, эти заблудшие души, разорвавшие Завесу. Ревущий огонь поглощал все — и скоро на этом месте не останется ничего, кроме пепелища. Пройдет совсем немного времени, и на земле, пропитанной кровью и болью, вновь вырастут полевые цветы — те самые, которые так любила его мать. Огонь очистит их. Огонь освободит их. И желтое платьице Банни, и окровавленный плетеный коврик веселой расцветки — все, что держало их здесь. Сжав руку Коула в своей, магесса смотрела на пламя, и понимала, что когда-нибудь оно пожрет и ее саму. Адское пламя, сияние чужого, плавящегося, выжигающего мысли солнца, которое она на долю секунды смогла разглядеть в глазах существа, стоящего рядом с ней. Оно превратит ее в пепел — в ничто, как многих и многих других до нее. Но она больше не боялась.