Полуночный гость

Прелесть, душка, она беззаботна, Лжет себе, потому что у неё первоклассный ликер. В самом деле, настораживает то, какой она может быть очаровательной. Дурачит всех, рассказывая им, как весело проводит время. Она говорит: "Вы не хотите быть такими, как я, Не хотите увидеть все то, что видела я. Я изнемогаю, я изнемогаю..." Она говорит: "Вы не хотите идти этой дорогой, Знаменитые и безгласные с ранних лет. Лгу, я лгу..." Мальчикам и девочкам, им всем нравится Кармен. От нее бросает в дрожь, когда она хлопает своими мультяшными глазами. Она смеется, как Бог, ее разум подобен бриллианту. Акустическая мелодия лжёт: она всё же сверкает...

***

***

Скрип иссушенных временем досок, моя спальня на втором этаже. Я знаю, что в доме один, но кто-то включил воду в ванной. Будто издеваясь выкрутил ржавые краны на максимум — так, чтобы я точно услышал. Сны какое-то непонятное, кривое зеркало реальности. Искусно путают, играются в кошки-мышки. Я устал. Мне уже давно хочется провалиться в манящее забытье, но вместо этого я лишь мечусь на зыбком краю сознания, утомительно зависнув, над его темным обрывом. Уставший от длинного дня и тяжелой физической работы, я то подплываю мучительно близко, готовый вот-вот упасть вниз, то вновь почему-то вальсирую обратно — к мыслям об этой дурацкой воде и ржавых кранах с расшатанными вентилями. Этот дом должен быть готов к сдаче уже в декабре. Занятие у меня крайне простое и выгодное: покупаю на аукционе развалюху, потом немного ремонтирую и сливаю на том же аукционе богатым олухам. Таким образом я жил так долго, что даже забыл, когда именно начал. Кажется, в моей жизни и было только это — переезды, пыль подвалов, грубые, несговорчивые риелторы — и ничего более. Ничего более мне и не надо было. Этот большой дом на Тресковом мысе находился в отдалении от остальных, в небольшом лесочке на поросшем густым можжевельником пригорке. Дикий и в то же время не в меру изящный, с чешуей потрескавшейся желтой масляной краски на сломанных досках порога, он внушал восхищение и иррациональный страх. Стены его величественно и крепко устремлялись вверх. А если спуститься с заднего двора чуть дальше, то можно было разглядеть глубокую низину, заполненную грязью и не просыхающей в тени деревьев дождевой водой. Возможно, раньше на том месте стоял небольшой сарай с погребом: по бокам торчали толстые, разбухшие от влаги полусгнившие бревна. Их обычно устанавливают для фундамента. Когда только принялся за ремонт, по вечерам всегда выходил на перекур именно на это место. Розовое солнце мерно и красиво укатывалось за черный ребристый полог густого леса. Оно так пугающе-ярко освещало эту густую муть в яме, что я все зачем-то смотрел туда, пристально разглядывая сгустки жирной черной земли и думая о чем-то странном, будто давно забытом. Продавец, когда отдавал толстый резной ключ, предупредил: «Порой здесь происходят страшные вещи… В грозу слышен протяжный вой, словно кто-то надрывно плачет от страха в перерывах между раскатами грома. И некоторые дети из соседних домов по ночам замечали в окнах тени, бродящие и танцующие по потолку как по полу». «Фантазии скучающих в деревушке жителей» — сказал я тогда, снисходительно улыбнувшись: «Водосточные трубы ржавеют, в них появляются дыры. Это естественное явление. Можно сказать, шквальный ветер исполняет для вас заунывные мелодии, как пьяный музыкант, взявший в руки поломанную флейту». Кажется, так я говорил тогда. Мой рациональный разум, привыкший к логике и скептицизму, всегда мастерски умел находить здравые объяснения всем непонятным, «потусторонним» вещам. На заброшках ведь часто роятся различные легенды и глупые байки. Сталкивался я с ними часто. Однако в этот раз странностей было слишком много, но я продолжал убеждать себя, что скрипучий шорох на чердаке — выжившая после протравки химикатами мышь, мигающие антикварные бра в коридоре — сбой электричества и неисправность проводки, ужасный холод по ночам — отопление шалит, зеркала… зеркала, разрастающиеся сетью черных трещин — в этом виноваты местные магнитные бури. Я никогда не верил в призраков, в неупокоенные души грешников, однако я боялся, что все странное, что я вижу и слышу — нереально. Болезней я боюсь. По вечерам ощущал на себе чьи-то невидимые взгляды, будто сам дом присматривался ко мне, размышлял, затаившись в сырых, залитых тьмой углах, что же делать с неучтивым гостем. И этой ночью повторялось все то же самое. Надоедливый гулкий звук капающей из крана воды, никак не прекращался, издеваясь, она вытанцовывала в странном обряде только ей известные па. Не вытерпев, поднялся с кровати. Размял затекшие от неудобного матраса конечности. Босые ноги неприятно ужалило холодом. Поджал зябко пальцы и, прищурив глаза, принялся разыскивать в темноте обувь. Заметил только, как в тусклом ореоле витражных окон, отражение от которых стелилось мутной полосой по ковру, медленно раскачивалось массивное кресло-качалка. Будто в нем мог кто-то сейчас сидеть. — Дурацкие сквозняки, — пробормотал я, чуть ли не обиженно оглядывая высокие стены, тут же чувствуя на себе чей-то тяжелый взгляд в ответ. Бред… Я устало потер переносицу, стараясь прогнать остатки цепкой дремы. Надо уметь держать себя в руках… Моей матери диагностировали фебрильную шизофрению, когда ей исполнилось тридцать. Недавно мне стукнуло тридцать два. Всю жизнь я намеренно сторонился возможности сблизиться с людьми, боясь в какой-то момент измениться и остерегаясь что в какой-то из дней могут измениться они. Пройдя по длинному коридору, то и дело придерживаясь за шершавую кирпичную стену, подошел к закрытой двери ванной комнаты. Черная, большая, она была сделана из вяза и покрыта лаком. Сердце вдруг больно замерло на миг, пропуская удар. Ноги казались ватными и неустойчивыми. Слышал, как со стороны, как собственные зубы трещат друг об друга. Дело было в том, что через щель между полом и дверью, в коридор проникал яркий оранжевый свет. А я ведь точно знал, что в том помещении нет ни одной работающей лампочки… Послышался чей-то незнакомый приглушенный голос. Он мягко, еле слышно напевал: "Кресло качается, но в нем никто не сидит... Повсюду призрачный запах, но никого не найти. И гроб лежит открытым, там, где бродит беспокойная душа... Мой покой... Скажи, ты призрак ревности?" Помню, как мама, пока отец был на работе, в разорванном переднике ходила по кухне с острыми садовыми ножницами и упрашивала кого-то замолчать. Я тогда все думал, что она обращается ко мне… Дрожь пробирала все тело, я вцепился в ручку двери мертвой хваткой, будто желая разломить её пополам. Я не верил в выдуманную нечисть. Но я верил, что если открою дверь и увижу за ней что-то кроме тьмы, то потеряю в этот же самый миг рассудок. Готовый вырваться из груди крик превратился на выдохе в скулящий свист. Распахнув дверь, увидел, что овальное помещение без окон, погруженное в ночную тьму, пребывало всё в том же состоянии, в котором я его и оставил этим вечером. Высокие потолки привычно чернели густым налетом не выведенной до конца плесени. Строительная пленка на чугунном рукомойнике шуршала от сквозняка. Воздух почему-то казался спертым и очень влажным. Мое сердце глухо колотилось, как после длительного забега. Пальцы все так же мелко подрагивали, сжимая включенный фонарик. Я запустил руку в волосы, ощутимо впиваясь ногтями в кожу на затылке — так, чтобы точно убедиться, что я не сплю, что все происходящее реальность. Губы непроизвольно скривились в невеселой нервной ухмылке. «Мамочка, кажется, в этот раз наша духовная встреча откладывается». Мамочка, почему твой фартук испачкан кровью? Мамочка, кажется, мой кролик альбинос сбежал из клетки в сад. Душный воздух неприятно оседал в моих прокуренных легких. Надо было уходить, постараться вновь заснуть. Зачем-то посмотрел в зеркало… Арочное, старинно-мутное, наверняка, из серебра. На его поверхности расстилалась сеточка черных трещин. Она изящно переплетала нити сколов между собою из-за чего напоминала замысловатую паутину. И ощущение почему-то при виде её было такое же как от паутины. Ощущение чего-то неприятного, брезгливого. Она будто хотела поймать мой образ как жирную падальную муху. Я сделал шаг в сторону двери. Но тут же замер, испуганный внезапным открытием. Я осознал нечто странное — то, от чего вся кожа покрылась холодными плотными мурашками, а сердце зашлось с такой силой, что стало аж больно дышать. Альберт, почему ты спрятался в шкафу? Не лучше ли тебе навестить маму, пока есть шанс попрощаться? Глаза моего отражения в зеркале принадлежали не мне. То есть они были похожи — тот же разрез, оттенок, но они были не моими. Я знал, что кто-то другой притворяется и смотрит на меня этими самыми глазами. И он продолжал это делать. Я чувствовал, как в затылок упирается чей-то взгляд. Уверен, что если в этот момент мог заглянуть назад, не оборачиваясь, то увидел бы не отражение спины, а все то же статичное изображение несебя с чужими глазами. Правую щеку опалило ледяным дыханием: — Догадался… От испуга я почему-то рухнул на пол. Видимо, ноги подкосились. Глупо схватился за голову, будто это может помочь. Я ведь спрятался в шкафу. Значит, меня нет. Миссис Кросс, вам следует помнить о том, что все ваши видения нереальны. Нельзя поддаваться их желаниям, они лишь порождение вашего воспаленного разума. Я почувствовал, как чьи-то холодные тонкие пальцы заскользили по моим щекам. — Открой глаза, — шепнули рядом. Эти тихие слова пробирались в раскаленный страхом мозг, и я послушно взглянул вперед, все так же продолжая дрожать и давиться воздухом от паники, сжимающей горло. Никогда не мог подумать, что мое сумасшествие, моя первая визуальная галлюцинация будет выглядеть именно так. Он был худой и бледный. У него были тонкие губы с маленькими бескровными трещинками. Взгляд темных, латинского типа глаз уже знакомый — тот самый, что смотрел из зеркала. Только тогда он мне показался пугающим, а сейчас скучающим и добрым. Так смотрят на упертую, карабкающуюся по листу букашку, когда не на что больше смотреть. — Иди спать, — проговорил он, поднимаясь на ноги. Одежда на нем была странная. Блуза с пышными рюшами, широкими рукава. Сидящие по талии черные брюки. Лаковые ботинки левитировали в паре дюймов от пола. Я почему-то подумал, что именно так тянутся до опоры висельники. Но в движениях этого парня была словно странная издевка над этим. Он наклонил голову немного вбок. На тонкой шее виднелся воспаленный участок содранной розовой кожи. — Вы призрак или галлюцинация? — А вас учили манерам родители? — ответил вопросом на вопрос он, нахмурив фигурные черные брови. — Что вы имеете в виду? — Сначала самим следует представиться. — Альберт Кросс, инженер-строитель, предприниматель, — заученной скороговоркой проговорил, все так и не в силах сдвинуться с места. Но на самом деле и не хотелось уже. Мне неожиданно понравилось видеть перед собой этого странного собеседника. Мне казалось, что если я пошевелюсь, то он тут же исчезнет, и я останусь один на холодном полу с четким осознанием того, что окончательно свихнулся: — Теперь вы ответите? — Нет, — сказал мой прекрасный призрак-галлюцинация и улыбнулся, видимо, наслаждаясь чужим замешательством: — Вы знаете, что заняли мою спальню? — Извините, я думал, что в доме никто не живет, — подыгрывая чужим правилам и мирясь с тем, что мне до странного нравится этот разговор, виновато продолжил я. — Вы еще глупее, чем кажетесь. Столько намеков было сделано мной. Зачем здесь жить? В этом месте заточены все убийцы и мерзавцы этого города. Думаете, это безопасно для вас, для вашего здоровья. Я вас спрашиваю? — он наклонился, упираясь взглядом в мое смущенное лицо. Ощущения были такие, будто меня отчитал учитель, хоть этот парень выглядел очень молодо. В то же время я почему-то не мог определить даже его примерный возраст. Было что-то в этом красивом аристократичном лице безвременное и пугающе-мертвое. Будто смотришь на череп в анатомическом музее и гадаешь, кому он мог принадлежать — молодому или взрослому, мужчине или женщине? — Вы беспокоились за меня? — спросил, замечая, как дрогнули уголки обветренных сухих губ. Мой собеседник прищурил глаза. А затем вслед за громким щелчком пальцев исчез в воздухе, словно его и не было вовсе.

***

Шли месяца. Ремонт уже близился к завершению. Приходили потенциальные покупатели почти каждый день. Чинно гуляли, осматривались, а я ворковал про то, какой дом замечательный и местные жители добродушные. Доктор выписал препараты. Сказал, что они помогут контролировать приступы. Но я почему-то эти бирюзовые коробки на двадцать пять капсул так и не открыл. Мне почему-то ужасно хотелось увидеть вновь того человека. Как будто внезапно встретил родную душу. И наплевать, что эта душа мертвая или просто плод моего больного воображения. Никогда я не испытывал такого желания чувствовать кого-то рядом с собой.

***

В холодный ноябрьский вечер, я доделывал перила центральной лестницы. Отшлифовывал и покрывал лаком. Стружка и пыль летели во все стороны, забивали нос и лезли под защитные очки. Глаза уже ощутимо саднило, будто туда налили жгучий кетчуп. Они слезились, не переставая, поэтому я даже не сразу заметил тонкую фигуру на нижней ступеньке. Она как полупрозрачная тень сидела, безвольно прижавшись боком к стене. Наблюдала за мной. Не знаю как долго. — И все же вкус у вас ужасный, — услышал я тихое бормотание. — Я рад вновь встретиться, — проговорил, учтиво, поднимая грязную бейсболку, словно цилиндр. Мой изящный собеседник презрительно фыркнул. Лениво заскользил вверх по лестнице, подходя ко мне практически вплотную. — И упрямый, — глаза у него глубокие и неживые, как драгоценные холодные камни: — Мне очень сложно было убедить их не убить тебя. А других людей даже не смей приводить. — Раз в этом доме собрались одни убийцы и мерзавцы, то кем являетесь вы? В мозгу болезненно сигналили электрические импульсы, трубя о том, что я делаю себе только хуже. Потакая галлюцинации, легко утонуть в своих иллюзиях, потерять путь к здоровому восприятию мира. — Убийца, — спокойно ответил он, наблюдая за моей реакцией. — Вы не похожи. Кого же вы убили? — Себя. — Это разве считается? — Еще как… — он улыбнулся, пододвигаясь ближе ко мне и шепча на ухо: — Мой скелет в выгребной яме на заднем дворе. Если его тогда не растащили собаки. — Потому что самоубийц не хоронят? — Именно. Тем более я так хотел. Чтобы не по-человечески, чтобы в грязи и в гнили. — Зачем? — Мне нравится, когда так. У него милая улыбка и белые ровные зубы. — Вы даже не будете возражать, если я раскопаю вашу могилу, чтобы убедиться, что все происходящее — реальность? — Это было бы даже прекрасно. Холодные руку обвили мою шею. Кожа казалась гладкой, но твердой, как будто обнимаешь мраморную статую. Его губы коснулись моего виска, мимолетно прижимаясь, а затем целуя в щеку. — Меня возбуждают подобные разговоры. — О смерти? - голос у меня осел. — О том, что можно надругаться над человеком, даже если тот уже мертв. — Вы так не любите себя? Я обнял его за талию. Материал белой блузы на ощупь был шершавым и скользким. Его тело хрупким и манящим. — Любовь и есть унижение. — Я не понимаю вас, — проговорил, теряясь и пугаясь того, что действительно не могу понять. — Тебе и не стоит. Молодой слишком. Он ласково провел тыльной стороной ладони по моим волосам, а затем, встав на носки, дотронулся до губ. От этого касания мои легкие словно наполнились ледяной водой, если бы такое было возможно. И все тело вдруг прошибала сладкая, какая-то совершенно сумасшедшая дрожь. Мне хотелось, то ли окончательно сойти сума в этот момент, то ли умереть. Зависит от того, кого именно я сейчас обнимал: привидение самоубийцы или собственную галлюцинацию. — Мне бы хотелось попробовать понять, — проговорил, отстраняясь и ловя чужой расфокусированный взгляд: — Если я останусь здесь… с вами, то вы мне расскажите? — Быть может, — ответил он, загадочно улыбаясь и исчезая в вечернем сумраке.