Полуночный гость

Серая дымка периной окутывала дом. Сколько ни вглядывайся — ничего не видно. Какое-то сладкое безвременье за окном, прекрасное ничто, как любил говорить отец. Я понимал, что мне становится хуже с каждым днем все сильнее, но мысли о том, чтобы постараться вернуться к нормальной жизни, даже не возникало. Пожалуй, я был даже рад, что постепенно схожу с ума, что впервые за долгие годы, наполненные страхом перед болезнью, я наконец перестал убегать от неё и принял все материнское как неотъемлемую часть себя. Так жилось гораздо легче, честно, полноценнее, что ли. Накоплений вполне могло хватить до того момента, как меня полностью перестанут волновать вопросы о нормальной одежде, еде. А дальше, когда деньги кончатся… не знаю… Наверное, как дикарь убегу в глубь леса и усну в холодном пушистом мху, прикроюсь сломанными ивовыми ветками, ведь всегда спится плохо, если нет одеяла. Становилось страшно лишь иногда: когда случалось что-то непременно новое. Например, когда просыпаешься посреди ночи и слышишь незнакомый старушечий голос за дверью, шепчущий в замочную скважину, упрашивающий открыть дверь. Мой друг Маэстро говорил этого никогда ни в каком не делать, даже не показывать вида, что я проснулся и слышу. Или, когда густые низкие тени, напоминающие круглобоких чертей из детских сказок, катаются по опушке перед домом. Там, где заболоченный фундамент, на который я любил смотреть во время перекура. Маэстро говорил, что именно там его могила. Он, мой единственный знакомый из всей живой нежити, всегда появлялся таинственно-помпезно. Как будто ему нравилось разыгрывать передо мной странное театральное представление. И это могло бы быть пугающе, если бы я не изучил так хорошо его любимые приемы, звук карикатурно-изменчивого, но все так же хорошо узнаваемого голоса, шорох стертой подошвы элегантных любимых ботинок. Я начинал аплодировать, и он тут же появлялся, злой и раздосадованный тем, что я так быстро разгадал игру. Мы были просто два скучающих одиночества, застрявшие по воле судьбы в этом доме. — И это, по-вашему, еда? — он пренебрежительно ткнул пальцем в остывающий магазинный бифштекс: — В любом случае, если пожелали отравиться, то лучше воспользуйтесь цианидом. Он невинно захлопал глазами в ответ на мою улыбку. — Уж думал, что вы оставили меня, — произнес, нанизывая на пластиковую вилку розовый кусочек: — Сколько дней прошло? Жирно-тающие волокна заскользили по зубам. Кажется, я замычал от удовольствия, перемешивая языком солоноватую кашу во рту и внезапно вспоминая, что не ел нормально вот уже пару суток. Возможно, неистраченный банковский счет придется даже кому-то завещать. — Вообще-то в доме есть изумительные серебряные приборы. Маэстро, как обычно, не ответил на мой вопрос. Лишь продолжал следить немигающим взглядом за движением несчастной вилки, словно она представляла из себя личное оскорбление. — Она удобная. Мне нравится. Раздраженный стук колец на тонких пальцах об стол подсказывал, что Маэстро совсем не в духе. Может, он до сих пор обижался, что я разгадал его шалость слишком быстро. — Сегодня ночью лучше быть на улице. В доме годовщина, и вас не приглашают. — Как-то обидно, ведь я владелец… Резиновый ус мяса застрял между зубами, я подковырнул его обломанным зубцом вилки, наслаждаясь добытыми дополнительными мгновениями трапезы. — Те таблетки от доктора, — голос моего дорого призрака-галлюцинации показался обеспокоенным: — Так решили и не пить? — Нет. Они все в шкафу. — Отдайте тогда их мне. — Зачем? Я непонимающе уставился на словно смущенного собеседника, пытаясь прочитать правдивый ответ в избегающем взгляде. Слова Маэстро чаще всего врут. — Для себя, — мимолетная предыдущая эмоция сменилась привычным насмешливым тоном: — Люблю пробовать что-то новое. Неужели пожадничаете? Кокетство в прищуренных глазах обжигало кожу. Мурашки побежали по спине, голос непроизвольно стал ниже. — Что мне за это будет? — Как очаровательно мелочно! — Маэстро пододвинулся ко мне, практически перегибаясь через стол. Парящие в воздухе ноги устремлялись носками в потолок, перетянутый сеткой от осыпающейся штукатурки: — До того, как я спросил, и дела ведь не было до этих таблеток! — Торговаться — это моя профессия, ничего личного. — А сокровенного? Он сократил расстояние так, что его губы практически касались моего уха. Любое слово или вздох посылали импульс сладкой щекотки куда-то в живот. Требовалось немало самообладания, чтобы не повернуться, чтобы первому не сделать следующий шаг. Я знал это игру. Маэстро триумфально исчезнет, как только достаточно сильно расковыряет трещины моего влечения. — Когда-то давно, — зашептал он, специально делая голос маняще-глубоким, поддельно робким: — Вы хотели раскопать мою могилу. Я точно покажу. Мне кажется, это довольно ценно… Никто и никогда не видел меня настолько обнаженным. Немного отстранившись, он рассмеялся, затем прикусил нижнюю губу. — А давно вы умерли? — спросил. — Давно. — Как обычно, ужасно исчерпывающе… Я размял шею рукой, стараясь унять дрожь предвкушения в теле. Почему-то действительно хотелось, как можно скорее расхитить, рассмотреть. Убедиться, что человек напротив все же не запретный плод воображения. — А из-за чего? Несчастная любовь? Из-за чего еще романтики прошлого могли покончить с собой? — Много любовий, — Маэстро по-доброму оскалился, словно рассказывал сказку на ночь: — Много унижения… сословного неравенства. Я человек болезненный и нервный, неужели не заметно? Даже ради шутки или на спор перерезал бы себе горло. — Вновь врете, — устало покачал головой. Хотелось еще многое спросить, но вместо этого я сказал: — Что ж… может быть, где-нибудь в этом доме есть еще и изумительная серебряная лопата? Мой дорогой призрак-галлюцинация зафыркал, скорчив такую покровительственную гримасу, будто я милый домашний зверек, вздумавший гавкнуть. *** Холодный туман стелился мутной паутиной по траве. В черных сплетениях кривых веток, где-то над головой, глухо гаркали невидимые птицы. И ветер уносил эти звуки в чащу непроходимого леса, которая, как сплошная бесконечная стена, огораживала дом от чужих любопытных взглядов. Маэстро, видимо, не мог покидать его, поэтому стоял на последней кривой ступеньке, цепляясь за поручень ногтями так, что они казались совершенно белыми. — Если вам страшно, то идите за дверь, — сказал я, смазывая жирную землю с пальцев. Мелкие камушки приятно царапали кожу. Влажная грязь холодила гудящие от усталости кисти. Была уже глубокая ночь, я стоял по щиколотку в грязи, стараясь успеть раскопать вновь и вновь расползающееся пространство ямы. Деревянные доски сдерживали поток, но вода и песок все равно просачивались сквозь щели слишком быстро, из-за этого копать лопатой с длинным черенком было невозможно, и я, сбросив перчатки, просто выгребал голыми руками один фунт земли за другим. — Глупость. Мне ничуть не страшно, — раздался обиженный голос за спиной: — Получается? — Нет… — В любом случае целая ночь впереди. В дом уже никак нельзя. — А что будет, если мне захочется через часик принять ванну? — обернулся, разглядывая темный силуэт в лунной тени навеса. Тот ничего не ответил, и я продолжил копать, мирясь с паникой, что все же… все же все себе выдумал. Что нет никакого Маэстро, нет призраков, нет моего единения с собой. Есть лишь больная голова да одиночество посреди пустынного мыса. Вдруг что-то хрустнуло под ногой, когда я попытался вытащить застрявший в грязи сапог. После еще одного неаккуратного движения резину на пятке проткнуло что-то острое, сколотое. Вновь послышался этот хруст, и за ним скулящий возглас позади. Маэстро согнулся пополам, держась рукой за левую сторону груди, словно у него резко прихватило сердце. — Нашлись! — он откинул волосы с лица, в полумраке сверкнули миндалевидные глаза, полные веселья и трепета: — Вы топчитесь по моим ребрам. Чуть нежнее, пожалуйста. Озноб пробежал по коже. Оставив сапог на месте, я вытащил из него ногу, тут же содрогаясь от резкого холода, пропитавшего ткань носков и штанин. Удивительно, насколько близко к поверхности находился на самом деле скелет. Сначала сквозь отражение лунных бликов грязи мелькнул череп, затем я раскопал все остальное, осторожно вынес на сухой участок перед домом, сложил кости рядом друг с другом — так, как они должны были лежать первоначально… Почему-то только теперь происходящее мне стало казаться каким-то страшным сюрреализмом. Передо мной лежал грязный скелет человека, который в то же время стоял чуть поодаль, на крыльце, с любопытством наблюдая за тем, что же я дальше буду делать. А я собственно и не знал, как должен поступать в подобной ситуации. Похоронить как полагается? Прочитать молитву? Так ничего и не придумав, просто опустился на колени рядом, вытирая ладони о траву. Из-за нехватки света и налипшей грязи мерещилось, что к костям еще прилегает мясо, обрывки кожи. Провалены глазниц были забиты травой. Зачем-то попытался достать её оттуда, как вдруг вновь послышалось болезненное: — Ау! Зачем же лезть грязными пальцами в глаза! — Извините. Я хотел было подбежать к призраку и обнять его. Но затем понял, что в этом нет необходимости. Протянув руку, осторожно погладил шершавую поверхность височной кости черепа, наблюдая за чужой реакцией. Затем спустился ниже — к челюсти, ровным белым зубам, сохранившимся столь же прекрасными и идеальными, как я помнил по улыбке Маэстро. — Вкус сырой земли тоже не такой приятный, как вы думаете. Тот вдруг дотронулся большим пальцем до нижней губы, повторяя мои движения. Он касался пухлой мягкой плоти, а я елозил ногтями по холодным костям, продвигаясь все дальше, начиная ласкать тонкие хрупкие ключицы и надломанную грудину, словно желая извиниться за случившееся ранее. Постепенно будто стиралась грань между тем, что делал я и он. Растирая грязь по костям, это уже словно я гладил бархатную кожу. Раздался тихий удивленный стон. Бледно-мраморные щеки Маэстро внезапно покрыл горящий румянец, а дыхание становилось с каждой секундой все быстрее. При виде этого во мне зародилось нечто совершенно дикое... Хотелось и дальше измываться над ним, упиваясь тем, как он хрупок и беззащитен сейчас. — Такое странное ощущение, — чуть ли не задыхаясь, проговорил он и медленно осел на ступеньку, дрожа всем телом, угрожая в любой момент соскользнуть вниз. — Неприятно? Я отдернул руку, вдруг осознавая, что именно творю… Мне тут же стало гадко от самого себя, но в то же время я ведь понимал, что желание касаться завязано не на останках давно живущего человека, а вполне себе реального — того, кто передо мной, кто сейчас успокаивающе улыбнулся, стараясь совладать с дыханием и полыхающими щеками. — Волнительно и довольно интимно позволять кому-то забираться себе под кожу! Думаю, после подобного вы, как порядочный человек, выполните наш уговор и отдадите таблетки, — окончательно совладав с собой и вернув лицу привычное насмешливо-уставшее выражение, он выпрямился: — Будь я девушкой, заставил бы еще и жениться, пожалуй.