Полуночный гость

Никогда не думал, что лес может быть настолько густым и плотным… В лицо хлестали ветки. Сознание ускользало куда-то между ними, терялось в каждом шаге, следе, оставленном на размытой тропинке. То ли жар, то ли болезнь твердили голосом матери: «Надо быстрее, быстрее! Обернись, там нет следов, только ветки». Что за бред? Бы бы-бы бы… Что-то брякнулось за спиной — это я выронил биту, и та укатилась под склон, бултыхнулась в воду. Холодный металл обжег кожу ладони. В руке я сжимал пистолет. Откуда он взялся? У матери был точно такой же, она прятала его под кружевом в шкафу. Вопль раздался рядом. Сбоку, в листве, словно ветер дышал на ухо. Я уже не был уверен, что кричит мужчина. Может, на несчастную напал маньяк? Может, это сделал я? Постепенно деревьев становилось всё меньше. И вот впереди — круглая поляна — подобие луны над ней, земное пушистое отражение. Дыхание сбилось. Липкий страх оседал в затылке, зудел чужими криками. Перестали. По другую сторону густели тени. Одна отделилась от кривого ствола дерева, двинулась в сторону, как раненый зверь. Тошнота подступала к горлу. Не помню, чтобы настолько сильно когда-то ощущал происходящее. Словно я не тело, а воздух, обволакивающий каждую травинку, каждый испуганный вздох. Запах пороха и дыма. Ветка сломалась под ногой. Её хруст показался оглушительным, как выстрел на тихой улице Миннесоты. А, может, действительно кто-то стрелял на опушке? Не помню, куда я дел биту. Чёрт побери… Фигура в черном балахоне обернулась на звук. Зависла над землей, вглядываясь в мое лицо пустыми глазницами. Словно завидовала — у неё лишь отблеск молочных костей и черви. Я не мог сдвинуться с места. Небо, ветки, черная ткань, как купол, загораживающий путь к отступлению. Всё надвигалось на меня, заставляло желать свернуться в клубок и скулить, скулить, скулить, пока мама не купит новых кроликов. Запах пороха… легкий звон. Я держал дымящийся пистолет в руке, смотрел как завороженный на фигуру, неловко завалившуюся на бок. Та сделала пару шагов и оступилась — запнулась об выступающий корень, в лучших традициях черно-белых комедий. Свист ветра усилился, несколько птиц сорвались в высь. Аплодисменты их крыльев захлопали над головой, будто в лесу прятались довольные окончанием спектакля зрители. — Подглядывать не хорошо. Я лишь примерял веревку, — невнятное бормотание, похожее на шелест страниц. Не так дотронешься — буквы к пальцам прилипнут. — Маэстро? На ватных ногах я подошел ближе, опустился на колени. — Кто он? — спрашивает. Капюшон съехал набок, никакого черепа не было. Глаза мужчины, дрожа, закатились под веки. Аж бритвой не догонишь, луна за облако зашла. — Не отключитесь. Я… я донесу до дома и вызову врача, только постарайтесь быть в сознании. Тело прошиб озноб. «Боже, я убил человека!» — единственная мысль, которая крутилась в голове, пока я возвращался обратно.

***

В гостиной было пусто. Я опустил на диван этого непонятного мужчину, так похожего на Маэстро, но точно им не являющимся. Вся белая накидка под ним тут же пропиталась кровью. Я бросился к телефону. Руки тряслись, а гудки, как назло, тянулись целую вечность. Тихие, глухие, похожее на чье-то дыхание. — И кого это ты притащил? В дверном проеме стоял настоящий Маэстро. Обиженный и обеспокоенный. Я ничего не мог ему ответить. — Что так внимательно слушаешь? Тишину? Я выдернул провод, чтоб ты не занимался ерундой. Он привычно фыркнул, отплыл ко мне за спину, осторожные пальцы коснулись плеч, заскользили, привлекая внимания. — Почему трясешься? — спрашивает: — Я ведь говорил не ходить. Успокойся, ты не сделал ничего плохого. Щеки опалило холодом. — Кажется, убил. Он… он в комнате. — Кто он? — Ты. То есть нет. — Там никого нет. Маэстро весело улыбнулся, привстал на цыпочки, чтоб наконец поймать мой взгляд. — Врешь! Его шутки никак не были уместны. — Ничуть. Сам проверь. Там лишь дикая шавка, которая носилась у нас под окнами. Внутри меня всё закипало. — Даже если тебе не нравятся люди, не смей так говорить! Звонкий смех разнесся по коридору. Я никогда не видел, чтоб Маэстро так по-доброму глядел на меня, словно руки и рубашка не были перепачканы кровью, словно те были долгожданными подарками на Рождество. — Не веришь, сам посмотри. Маэстро взял меня за локоть и потащил в гостиную. Там горел теплый желтый свет. Диван стоял по середине комнаты, как на театральной сцене — декорации, которые забыли убрать после антракта. Недавно мы сидели там, рассматривали семейный альбом, болтали о какой-то ерунде. Теперь вся накидка была красной, липкой… Меня чуть не вывернуло… Вместо человека на ней лежал большой, лохматый пёс. Выпученные глаза словно покрылись сухой пленкой, остекленели внутри. — И чтоб ты знал, я хорошо отношусь к людям, — Маэстро обвил меня руками, притягивая в объятия: — Ты весь измазался, пока бегал за этим бешеным животным. Оно, кстати, на прошлой неделе искусало соседских ребятишек. Тебе скажут спасибо. — Что за бред? Ничего не понимаю, — я чувствовал, как крупицы сознания ускользают в темноту. Кажется, у меня подкосились ноги, и я сел на пол: — Там был человек. Клянусь. — Глупый… Какой же ты болезненный и глупый. Маэстро гладил меня по голове. Зарылся в спутанные взмокшие волосы, аккуратно подергивая их. Его движения, заботливые и властные, действовали как успокоительное, как лютая доза морфия. — Неужели ты до сих пор ничего не сообразил? Я чувствовал, как слезы покатились по щекам. Я правда не понимал. И это пугало до смерти. Маэстро опустился рядом. На секунду отвернулся, взял что-то из своего кармана, а затем, открыв рот, запихнул внутрь. Наклонился к моему уху: прохладное дыхание скользнуло по разгоряченной коже, как ветер в лесу. — Ты вновь забыл съесть обед, который я приготовил. Мягкая улыбка искривила бледные губы. — Перестань! Это не смешно! — Послушай. Все, что происходит здесь, в доме, реально. Призраков тут навалом, просто мало кто их видит, только если болен или при смерти. А вот всё, что там, — Маэстро пренебрежительно махнул в сторону распахнутой двери, ведущей на улицу: — Не существует. Гадкие, фальшивые галлюцинации… А теперь успокаивайся. Терпеть не могу, когда мужчины плачут. Он оглянулся по сторонам, словно ища кого-то. — Жаль, что избавиться в твоем случае можно лишь от всего сразу. Не оставить одного меня, без этих кошмаров. — О чем… Чужие губы внезапно прижались с такой силой, что стало даже больно. Не выдержав напора, я завалился на спину, ощущая груз чужого тела и язык, проскользнувший в рот. До этого момента мы никогда так не целовались, бешено, отчаянно. Пальцы Маэстро то и дело цеплялись за рубашку, тут же соскальзывая из-за крови на ней. Кажется, он заплакал. Я было хотел отстраниться, но Маэстро вновь двинулся вперед, раскрыл губы шире. Я услышал тихий хруст, как будто что-то раскусили зубами. Слюна тут же стала горькой. Маэстро углубил поцелуй, словно старался протолкнуть всю эту гадость в меня. В то же время знакомое ощущение спокойствия и счастья расползалось в груди, где-то за сердцем. Мне ужасно нравилось дергать Маэстро за волосы, чувствовать, какие они всё-таки мягкие. — Если честно, так обрадовался и испугался, когда ты начал говорить, что иногда не видишь меня, — вдруг поспешно зашептал он. Я даже не понимал, о чём конкретно речь, собственно, как и всегда: — Значит, таблетки, которые пописал доктор и которые ты мне проиграл, на самом деле действуют. И не зря я подмешивал их в еду. Так рад, что ты выздоравливаешь. Кто ж знал, что кризис может быть таким страшным… Мне жаль, что ты напугался. Тебя мне почему-то перехотелось пугать. Что за бред… Я до конца надеялся, что Маэстро сейчас скорчит гримасу и обзовет доверчивым дураком. Однако его тело почему-то становилось пугающе легким, словно растворялось в воздухе. — Я не просил об этом! — Всё хорошо, закрой глаза, — его руки легли мне на лицо. Прохладные, гладкие, как кости, пальцы успокаивающе заскользили по векам: — Эта таблетка была последней, надеюсь, ты скоро перестанешь видеть всю эту гадость, перестанешь видеть и меня. — Решил отказаться от веселья, возможности поиздеваться надо мной? — Да.

***

Я лежал один на полу. Люстра висела круглой блямбой прямо над головой. Пестрые огоньки играли в хрустальных висюльках как блеск его глаз. Сердце стучало размеренно и опустошенно. Запах железа и мокрой собачьей шерсти раздражал обоняние. Губы до сих пор были на вкус горькими. — Идиот… — произнес, не зная к кому именно обращаясь.

***

Шизофрения не лечится. Жаль, что в прошлых веках об этом не знали. Идиот. Я просто буду ждать следующего обострения. Забавно. Мне будет чем крыть в разговоре: надоедливый, испорченный, вечно играющий Маэстро теперь точно не уйдет от ответа. Самопожертвование в любом случае ему ни к лицу. Однако я всё равно польщен и разбит. И я не знаю, что теперь делать, как ощущать себя в мире без него. А ещё эта дурацкая собака… Она оказалась живой и не бешеной. Просто соседские дети кидали в неё камнями. Я оплатил операцию, наврал, что нашел её подстреленную в лесу. Теперь она живет вместе со мной, лижет руки, бегает по дому, сбивая банки с краской, и отзывается почему-то только на кличку Тень.