Полуночный гость

День проходил медленно, я бы даже сказал тягуче, что бы это ни значило. Библиотеку Маэстро так и не показал. Ушел куда-то сам, а вернулся уже с парой толстых альбомов, перепачканных пылью и паутиной. Мать моей бывшей обожала показывать фотографии, когда мы приезжали к ней в гости на День благодарения: это наша предыдущая машина, а вот Луиза первый раз пробует шоколадные конфеты с марципаном и плачет. Боже упаси. Видимо, с тех пор у меня выработался рефлекс накатывающего отвращения к любым печатным картинкам, собранным в одном месте в виде книги, однако даже так я все же был счастлив узнать хоть что-то об этом загадочном непонятном человеке, стоящем напротив меня. — Тебе что-то не нравится? — опасно прищурился Маэстро, как надрессированная ищейка, подмечая, видимо, что-то в моем лице. Он подошел ко мне, сел рядом, разложил осыпающиеся развороты на наших коленях. Лакированный деревянный пол в дымке вечера мерцал рыбьим блеском. Вокруг было ужасно тихо, что странно. В этом доме всегда хоть что-то да шумит: гудят трубы или ветер играет на чердаке с чертями. На улице все словно тоже замерло: остановилась падающая листва, за верхушки деревьев зацепились хвосты перистых облаков. Только легкий шум прибоя и шуршание убегающего в океан песка где-то вдалеке доносились серебристыми отголосками. Пальцы у Маэстро были холодные и тонкие. Мне почему-то нравилось рассматривать его длинную ногтевую пластину с аккуратно подрезанными кутикулами, пока тот переворачивал страницы и что-то говорил. Не удержавшись, я взял его за руку, надавил на кончик большого пальца, наблюдая, как под ногтем все немного бледнеет. — Тебе нехорошо, — выдохнул Маэстро, грустно пожимая плечами: — Ты настолько далеко, что даже уже не со мной. Ты слушал вообще, о чем я говорил? — Да… конечно. Ты говорил о маленькой собаке по имени Тень и что твоя мама была в молодости похожа на ангела. Возможно, меня действительно немного температурило: сквозняки дают о себе знать обычно в самый неподходящий момент. За окном определенно уже смеркалось. Просторная пустая комната с мебелью, укутанной в белые ткани, наполнялась, как тонущий корабль, волнами сгущающихся теней. Где-то вдалеке, с улицы, слышался тонкий собачий лай. — Я так и не понял, почему любовь — это унижение, — наклонив голову, я уткнулся лбом куда-то в изгиб шеи Маэстро, не выпуская его руку из своей. Никакого пульса, тепла кожи, лишь сладкий запах вина и конфет, кружащий голову: — Единственное, что я сейчас испытываю это нежность и страх потери. Мне не хочется, чтобы ты потерялся в этом большом доме. Тело Маэстро напряглось, видимо, тот старался сдержать смех. Немного потряхивало, я слышал недовольное фырканье и фразы что-то вроде «Нашел за кого бояться». Но я уже чувствовал, что это немного наигранное, что взгляд Маэстро лихорадочно прятался из одного угла комнаты в другой, не решаясь смотреть на меня. Лай снаружи усиливался, он доносился уже со стороны пляжа. Небольшой непослушный пес, наверное, резвился и гонял перепуганных раков, мирно гревшихся на ещё неостывших камнях. Длинная тонкая тень животного то растворялась в бесконечных тенях высоких деревьев, то мелькала в просветах между ними.

— Чего ты сейчас хочешь? — послышался тихий шепот над ухом: — Только честно. Дыхание Маэстро обжигало. Вместо ответа я плотно прижался губами к полоске того самого синяка, что остался, наверное, еще от той злосчастной петли, которая отняла жизнь у этого человека, и ведомый каким-то странным желанием, укусил кожу на шее, вызывая у того болезненный, тихий стон. В полусвете зашторенных окон хрупкость мужчины в моих руках пробуждала какое-то сладострастное желание воспользоваться его внезапной покорностью, которая, я был уверен, была подобна той, когда он решился лишить себя жизни.

Танец луны медленный и прозрачный, словно голубые тени на траве. Когда это произошло? Не помню – мое тело всегда двигалось, с детства я так реагирую на луну, ее любимый лунатик, и не только ее. Мой танец – весь движение снаружи, весь тишина внутри. Она стоит рядом, мой хореограф изящества, и благословляет каждый палец рук и ног.

— Дорогой, такое чувство, что ты ревнуешь меня к смерти. Это моветон. — Ведь сам спросил, чего я хочу. — И ты решил присвоить меня себе. По-твоему, это не унизительно? — Разве тебе не нравится? — Наоборот. Даже очень. Его дрожащие руки заскользили по моим плечам, передавая дрожь моему телу. Я с нетерпением смотрел на слегка порозовевшие губы напротив, глаза, налитые пьяно-насмешливым блеском. Вновь перехватил кисть Маэстро, крепко сжал её, чувствуя каждую косточку, желая хоть как-то усмирить жар, раскатывающийся внутри, повременить, чтобы исчезла эта всепоглощающая, дикая жадность, однако Маэстро, как нарочно как обычно, вместо того, чтобы позволить мне успокоиться, поднес к губам наши сцепленные руки, томно смотря из-под неровных ресниц, сказал: — Иди ко мне. Вдруг где-то в лесу, за домом, раздался страшный и ужасно громкий крик. Неизвестный мужчина вопил так, словно его жизнь находится в смертельной опасности. Никогда не слышал ничего подобного. Внутри словно всё окоченело. Шорохи леса, вой ветра — все будто усилилось в десятки раз и ворвалось прямо в мое сознание, на мгновение даже показалось, что кто-то нарочно расплескал в комнате вонючую освежающую смесь с запахом хвои. — Что это такое? — спросил, испуганно пялясь на Маэстро не в силах пошевелиться. — Ничего нет. Тот врал, притом крайне плохо. Взволнованно подался вперед, прижал ладони к моим ушам, зашептал вновь: — Там ничего нет, — и притянул к себе, стараясь удержать, но это не помогало. Я все равно слышал вопли того мужика. Они как стрелы пронизывали раскаленный разум, трубя, чтобы я хоть что-то предпринял. — Я сейчас выйду, надо убедиться, что с соседями все хорошо. У меня есть бита. Она была где-то в коридоре. Я сейчас, — попытался встать, но не получилось. — Ты никуда не пойдешь, — Маэстро вцепился в рукав моего свитера: — Никуда не пойдешь. Никуда. Там ничего нет. Ты сегодня опять не съел то, что я приготовил, вот тебе и становится хуже. Это лишь болезнь, Альберт, пожалуйста, оставайся в доме. — Что приготовил? В каком смысле? — ни черта непонятно. — Даже если не болезнь, то ты уже никому не поможешь. Лес сегодня неспокойный, место здесь такое — тихое, болотистое. Альберт, пожалуйста, не ходи, ты не здоров, а там может быть опасно, особенно для тебя, когда ты такой. Я действительно заколебался: не из-за страха перед неведомой хтонью, которая бродила где-то в чаще, а из-за того, как Маэстро напугано смотрел на меня, шептал вновь ставшими бескровными губами о том, чтобы я не выходил в лес. — Ты просто повредишь себя, если пойдешь. И если пойдешь… я… я расстроюсь. Это прозвучало как-то совсем жалко. Вернее, мне почему-то стало жалко Маэстро. Но вдруг опять раздался этот надрывный крик, только прямо возле дома. Чьи-то руки истошно забарабанили по выступам оконных рам. Еще мгновение мы с Маэстро безмолвно смотрели друг на друга, а затем я рванул к входной двери, распахнул её настежь. Морозный ночной воздух ударил в лицо, я осмотрелся по сторонам, сжимая в руках биту, уверенный, что сразу замечу того, кто стучал, того, кто нуждается в помощи и защите. Но было пусто. Лишь яма сверкала обманчиво-теплым лунным светом и ветер шумел синей листвой над головой. Шорох за спиной: Маэстро стоял на пороге, трясущейся рукой то и дело зачем-то дотрагивался до своей шеи, его темные глаза странно и влажно блестели, как звезды в чугунно-черном небе. Я было хотел уже вернуться в дом и вызвать копов, но вот опять... Только в совершенно другой стороне и гораздо-гораздо дальше. Словно что-то метнуло крик вглубь леса, напутывая на ветки деревьев, как гирлянды, голос несчастного человека. С каждой секундой этот звук становился все тише, напоминал уже больше задыхающееся бульканье. — Я… я не могу так. Я попробую помочь и сразу вернусь. — Там нет никого живого! Альберт, ты идиот! — донеслось мне вслед. Кажется, на меня обиделись.