Двадцать семь лет одиночества

24 декабря, 2025 год

      Гермиона рассматривала своё отражение в маленьком зеркале старого туалетного столика. Некогда изящные резные ножки французского трюмо, которое она приобрела по дешёвке на уличной распродаже, потрескались от перепадов температур и нестабильной влажности в её комнатушке в пансионате. Скромное убранство с пожелтевшими обоями и ремонтом времён молодости покойного Северуса Снейпа навевало сырую тоску, настолько прочно обосновавшуюся в её душе, что Грейнджер вовсе перестала её ощущать как нечто чужеродное. Это было её привычное состояние — дементорам давно уже нечем было поживиться.       Из зеркала на Гермиону смотрела немолодая ссутулившаяся женщина с зажатыми плечами. Её бледная кожа была испещрена множеством мелких морщинок и несколькими глубоко пролёгшими линиями вдоль лба и носогубной части лица. В волосах, туго собранных в высокий пучок, виднелись серебристые пряди — неизгладимый отпечаток неизбежного увядания.       Ящик трюмо жалобно скрипнул. Гермиона недоверчиво, с опаской осмотрела его содержимое. Скудная коллекция просроченной маггловской косметики, которой она никогда не пользовалась. Она неуверенно потянулась рукой к небольшому бежевому тюбику. Тональный крем. Не совсем подходит к её тону кожи, но зато хоть немного скроет недочёты.       Нужно ли наносить румяна? Лучше не стоит. Наверняка она бы сделала это неумело. Небольшая палитра с помадами казалась ей чересчур яркой, полной вульгарных оттенков: от тёмно-фиолетового до кроваво-красного. Когда она в последний раз красила губы хоть чем-то, помимо гигиенического бальзама? Семь лет назад?       Искусав от волнения внутреннюю сторону щеки, Гермиона взяла в руку кисточку и робко обмакнула её в глубокий коричневый цвет, что казался ей наименее броским по сравнению с остальными, хоть и был довольно тёмным, а оттого — заметным. Едва коснувшись кисточкой тонких губ, Грейнджер тотчас же отбросила её, принявшись растушёвывать пальцем несчастный крошечный мазок. Ярко. Слишком ярко, куда ей в её-то возрасте щеголять в боевом раскрасе.       Наспех нанеся тушь на ресницы, Гермиона распустила волосы, провела вдоль них волшебной палочкой, уложив их в аккуратные локоны — это ей хорошо удавалось в отличие от чар Гламура, от которых лицо становилось словно пластмассовым, как у манекенов или восковых фигур в музее Голливуда.       На дверце шкафа, уныло свисая с плечиков, её ожидало однотонное тёмно-синее платье с длинными рукавами-фонариками — её единственное выходное платье. Скромное, застёгивающееся на пуговицы под самое горло — подарок Джинни на тридцать восьмой день рождения.       Гермиона сняла халат, бросив его на узкую односпальную кровать, и повернулась к зеркалу спиной — она избегала смотреть на себя без одежды. Лишь когда все пуговицы были застёгнуты, а пояс — туго затянут вокруг тощей талии, она обернулась к туалетному столику, придирчивым взглядом оценивая свой внешний вид. Что ж, по крайней мере, всё, что она в себе ненавидела, было надёжно скрыто от глаз посторонних.       Мерлин. Я иду на свидание. Это так нелепо, словно я опять — та молодая девушка в послевоенные годы, у которой не было отбоя от мужчин.       Они случайно встретились вчера утром в больнице святого Мунго впервые за двадцать лет. Они оба навещали своих пожилых родителей на одном и том же этаже по соседству с палатой Лонгботтомов.       Драко Малфой приезжал сюда проведывать мать, что не смогла смириться с двойной потерей горячо любимого мужа: сначала — Азкабан, а спустя пятнадцать лет заточения — мучительная смерть от тяжёлой болезни лёгких. Хоть её сын и находился с ней рядом так часто, как мог, разум медленно, но верно покидал её, а безумие завладевало рассудком.       До Гермионы когда-то доходили слухи от министерских секретарш, что после судов и исправительных работ Малфой уехал из Англии и обосновался во Франции. Спонтанно разговорившись с бывшим однокурсником, Грейнджер выяснила, что он так и не женился и оставался холост по сей день. Трудился во французском Министерстве, но с лёгкостью мог бы позволить себе купаться в роскоши и без рабочего места — необъятное родовое наследие было лишь в его распоряжении.       Драко обращался к французским колдомедикам за помощью, но поиски всё равно привели его обратно в Британию — здесь были лучшие специалисты в области болезней разума.       Поделившись своей историей, он закономерно задал ей взаимный вопрос, от которого Гермионе захотелось сбежать и скрыться как можно дальше, чтобы никто её не нашёл, но она не подала виду. Ведь она — гриффиндорка и никогда не позволяла себе выставлять на всеобщее обозрение свою слабость. В самом деле, её несчастная жизнь — лишь её вина и следствие её собственного выбора. Это никому неинтересно — таких людей, как она, миллионы.       Опустив взгляд на свои скрещенные поверх серой безвкусной юбки ладони — ежедневного атрибута её не менее серых будней — Гермиона рассказала о том, как развалился её брак с Роном на почве ревности, контроля и унижений. Он не выносил флиртующих взглядов других мужчин, адресованных его жене, не поддерживал её порыва продвигаться вверх по карьерной лестнице, чтобы не лишиться её внимания и не дать ей возможности найти себе более достойную, подходящую партию в виде состоятельного, красивого жениха.       Сам Рональд застрял на низкооплачиваемой работе в аврорате и не стремился этого изменить — «мы не богачи, но нам вполне хватает на жизнь». Когда же тема касалась детей, выяснялось, что зарабатываемых денег хватает только им двоим, а такой жизнью, как в Норе, Уизли был сыт по горло.       Результатом сего неудачного эксперимента стало то, что Гермиона планомерно угасала, вкалывая на рутинной министерской работе, и Рональд начал засматриваться на девушек помоложе. Спустя восемнадцать лет брака он сам предложил развестись. А Грейнджер, в порыве отчаяния, снедаемая одиночеством, потратила последние сбережения на поездку в Австралию и с помощью Империуса убедила родителей вернуться в Англию, чтобы пройти лечение.       Попытка Гермионы вернуть родителям память имела эфемерный успех и оказалась большой ошибкой. Семья воссоединилась, мама и папа узнали свою дочь. А затем всё пошло под откос. Они вновь начали терять память, забывать, кто они и чем занимались. Целители предупреждали, что такой сценарий возможен, но Гермиона решила рискнуть: родители оставались её единственной семьёй.       Их временное выздоровление подарило Гермионе надежду на новую жизнь, но когда целители сообщили, что состояние мамы и папы ухудшается, и чем реже они видят дочь, тем сложнее им из раза в раз её вспоминать, она, не раздумывая ни минуты, уволилась из Министерства, чтобы проводить с родителями как можно больше времени. Чтобы они не забыли её снова.       Отныне скудный заработок ей приносило репетиторство, как с детьми магглов, так и с юными волшебниками. Благо, ей хватало знаний во многих областях. За это она была безмерно благодарна малышке Гермионе Грейнджер, что безупречно училась и в начальной школе, и в Хогвартсе. На заработанные деньги ей удалось снять крошечную комнатку в пансионате в спальном районе маггловского Лондона.       Она никогда не задумывалась о том, могла ли её жизнь сложиться иначе. Гермиона давно перестала мечтать — это было неблагодарным занятием, не приносящим пользы. Отнимающим время. И неважно, что та жизнь, которой она жила, не стоила и ломанного гроша. Она держалась за неё, как за спасательный круг.       Малфой внимательно выслушал и ни разу не перебил. Раньше он бы с большим удовольствием высмеял неудачницу Грейнджер, не преминув обмолвиться о своих богатствах, но годы его изменили не только внешне, но и внутренне. Да, он выглядел превосходно в своём дорогом костюме и тёплой мантии, пошитых на заказ французским дизайнером. Если на его висках и была седина, то она благополучно терялась на фоне его серебристо-белых волос. Гермиона не могла не признать: возраст пошёл ему на пользу, лишь подчеркнув то, что и так было в нём безупречно. Однако, душа его так же, как и её, не познала счастья.       Уже стоя на заснеженном крыльце заброшенного универмага, что служил единственным замаскированным входом в больницу, Малфой внезапно спросил у Грейнджер, не будет ли она против отужинать с ним на Рождество. Был ли правильный ответ на его вопрос? Об этом в библиотечных фолиантах не было сказано ни слова. И она согласилась. Хотя уже несколько лет не принимала приглашений ни от кого из друзей — уютная семейная обстановка, где она ощущала себя чужой, её удручала.       Они договорились встретиться в десять вечера в маггловском ресторане, о котором Гермиона ни разу не слышала. Отбой на четвёртом этаже Мунго объявлялся в девять, и праздничный вечер — не исключение, но она всё же проведала родителей, устроив им небольшой праздник, наколдовав ёлочку с огоньками и оставив под ней два подарка. Мама и папа были в восторге, решив, что это, наверное, какое-то волшебство.       Набросив на плечи пальто, Гермиона схватилась за дверную ручку, замерев на мгновение. Она глубоко вздохнула, обречённо прикрыв уставшие глаза, толкнула дверь и шагнула в узкий коридор пансионата, наспех украшенного разноцветными гирляндами. Соседские дети едва не сбили её с ног, они громко кричали и заливисто смеялись, размахивая игрушечными пластиковыми мечами.       — Эмили! Сэм! Сколько раз я вам говорила: не гонять по коридору! — кричала им вслед мать, одетая в блестящее коктейльное платье с чудовищно контрастирующим на его фоне запятнанным кухонным фартуком. — Простите, мэм, надеюсь, они не сильно вас напугали.       — О нет, Мелани, всё в порядке, — поспешила её успокоить Гермиона. — Сегодня ведь праздник, пускай резвятся. У вас будет застолье?       — А, да, — усмехнулась соседка, оглядывая свой нелепый наряд. — Скоро придут наши друзья. Майкл готовит глинтвейн, а я — индейку с овощами. Мы в этом году не можем позволить себе большого гастрономического разнообразия, поэтому надеемся, что Калеб и Трэйси принесут каких-нибудь закусок.       Майкл и Мелани были молодой семьёй. Она вела детский кружок рисования, а он преподавал физику в школе. Гермиона наблюдала за их отношениями почти с самого их зарождения: поначалу они съехались как парень и девушка, сняв комнату по соседству с её, затем поженились, и у них родились чудесные близнецы, ради которых пришлось снять ещё одну комнату, оборудовав её под детскую.       Гермиона завидовала их тихому и скромному семейному счастью. Имея минимум средств к существованию, беспрестанно в чём-то нуждаясь, они, тем не менее, имели всё.       — Меня пригласили на ужин.       — О! — Мелани радостно улыбнулась. — Передавайте мистеру и миссис Поттер привет!       Грейнджер хотела было поправить её, но вместо этого лишь молча кивнула — она не знала, как объяснить соседке, куда и к кому направляется, да ей это было и ни к чему.       — Счастливого Рождества, Мелани, — вежливо попрощалась с ней Гермиона, натянув дежурную улыбку.       Спешно покинув пределы пансионата и окунувшись в холодный хаотичный танец суетливых снежинок, она оглянулась по сторонам и, убедившись, что вокруг ни души, аппарировала в заброшенный магазин неподалёку от места встречи.       Быстрым шагом преодолев оставшиеся два квартала, Грейнджер сверилась с картой на своём смартфоне и с ужасом обнаружила, что шикарный дворец, изобилующий золотистой иллюминацией, на парковке которого располагались лимузины и упоительно дорогие элитные автомобили, и есть тот самый «ресторан», куда её пригласил Малфой.       — О Боже… Куда я попала?       Гермиона никогда не бывала в таких местах. Даже проходя мимо них по улице, она скромно опускала голову и ускоряла шаг, словно чувствуя, что оскверняет их своей нищетой.       — Чёртов Малфой, куда ты меня позвал?       У неё появилось острое желание вернуться домой. Ещё не поздно. Но ноги медленно двигались ко входу в королевские хоромы, и вот портье уже заметил её и приоткрыл шикарную стеклянную дверь с позолоченной ручкой и рождественским венком.       — Добрый вечер, мэм! — поприветствовал Гермиону мужчина в красном мундире, словно солдатик из «Щелкунчика». — Кто вас ожидает?       От неё не укрылся его беглый взгляд по её шерстяному пальто, усеянному катышками, и местами потёртым замшевым ботильонам.       — М-мистер… Мистер Малфой ожидает меня, — рассеянно пробормотала она, в панике осматривая неприлично богатое убранство ресторана и его не менее неприлично богатых посетителей.       Здесь чинно восседали настоящие принцессы и королевы в дорогих платьях с безупречными причёсками и макияжем, а их принцы и короли — во фраках и смокингах, стоимость которых наверняка превышала годовой доход Гермионы.       Её глаза нашли отдалённый столик, за которым сидел мужчина с вытянутой вверх рукой, что выглядел под стать всем присутствующим — неотразимо. Когда-то она так же тянула руку, сидя на школьной скамье, но сейчас, вместо ответного приветствия, Гермиона лишь нервно ему улыбнулась, но так и не смогла сдвинуться с места, чтобы направиться к нему навстречу.       Всё это зашло слишком далеко. Обхватив себя руками, Грейнджер настолько сильно ощущала себя не в своей тарелке, что не могла и шагу ступить — она боялась, что испачкает белоснежный пол растаявшей слякотью, прилипшей к её подошве, или нечаянно заденет кого-то из богатеев промокшим пальто. Перебегая взглядом с одного смеющегося лица на другое, с ухоженной женской руки с идеальным маникюром на золотой Rolex, выглядывающий из-под пиджака от Armani, Гермиона совсем не заметила, что столик, за которым сидел Малфой, опустел.       — Всё в порядке? Ты чего здесь застряла?       Она вздрогнула, виновато улыбнувшись, суетливым движением заправив каштановый локон за ухо, и вновь обхватила себя рукой.       — Да, как-то… Я… — Гермиона замялась, не зная, как объяснить своё поведение, поэтому решила сказать, как есть. — Послушай, Малфой… Драко, — как непривычно было обращаться к нему по имени, — это было ошибкой, мне нельзя было сюда приходить…       — Постой, о чём ты… — перебил её Малфой, но она не дала ему закончить.       — Я не подхожу этому месту, — выпалила Гермиона, издав нервный смешок. — Взгляни на себя: ты — красивый мужчина в идеальном костюме, всё это, — она обвела рукой белоснежный зал с рождественскими декорациями, — твоя естественная среда обитания. И взгляни на меня: моя одежда — старая ветошь, я не молода, от моей прежней красоты не осталось и следа. Я долго училась с этим жить: трудно было перестать искать в себе прежнюю Гермиону Грейнджер с живым блеском в глазах и некогда безупречной гладкой кожей. Я здесь ни к месту, и тебе в моей компании делать нечего. Я имею в виду… Господи, как же всё сложно, — она закрыла руками лицо, обречённо покачав головой. — Прости, я лучше пойду. Счастливого Рождества.       Убрав руки от лица, Гермиона, не взглянув на него, устремилась обратно к выходу, но Малфой схватил её за локоть, не дав сбежать обратно под покров метели.       — Грейнджер… Гермиона, постой! — похоже, ему также странно было называть её по имени. Но ведь они больше не в школе. — С каких это пор ты стала мыслить такими категориями? Где та независимая зануда, которой всё ни по чём, которая врезала мне на третьем курсе? Я не узнаю тебя.       Она усмехнулась из вежливости, но ей было вовсе не до веселья.       — Я не могу находиться здесь, — категорично ответила она. — Мне очень неудобно перед тобой сейчас, но соглашаться на свидание было большой ошибкой…       — Я разве сказал, что приглашаю тебя на свидание? — удивился Малфой, слегка ослабив хватку. — Я лишь предложил провести вместе Рождество. Если я правильно понял, у тебя не было никаких планов.       Он упорно делал вид, что не понимает настроения Грейнджер, умышленно пропуская самую суть мимо ушей. Гермиона печально фыркнула, закатив глаза. Не так уж и сильно он изменился.       — Мы оба понимали, что это — свидание, — парировала она с лёгким раздражением. — Но не стоило меня приглашать. Я вообще не понимаю, зачем ты это сделал.       — Потому что захотел? — Малфой вопросительно выгнул бровь, затем глубоко вздохнул, и черты его лица смягчились. — Послушай, мне просто захотелось разделить праздник с тобой. Не проводить его в одиночестве в пустом поместье или на шумной вечеринке у друзей в компании их жён и детей. По-моему, перспектива отметить Рождество с бывшей однокурсницей и по совместительству красивой женщиной…       — Я некрасивая, — грубо оборвала его Гермиона совершенно неожиданно для себя самой. Она не выносила лжи и лицемерия в юности, это не изменилось и сейчас.       — Просто поверь мне, Грейнджер, — снисходительно ухмыльнулся Драко. — За свою жизнь я повидал много женщин, скрывающих свою истинность под лоском дорогого макияжа или чар Гламура. Нередко наутро я просыпался с совершенно незнакомым человеком.       — Я старая, — неуклонно прошептала Гермиона, обречённо улыбаясь. — Мне уже поздно…       — Ты — настоящая, — медленно проговорил Драко, положив руки ей на плечи и глядя прямо в глаза. — Не пытаешься обмануть ни себя, ни других, пусть и не принимаешь себя такой, какая ты есть. Взгляни на этих людей, — он кивнул за своё плечо, — сколько лиц ты здесь насчитала? Их словно наштамповали заклинанием Умножения. Одинаковые, безликие, бездушные оболочки. Я знаю, о чём говорю, Гермиона. Как ты сама сказала, это моя естественная среда обитания — элитный рафинированный мир душных аристократов.       Она не знала, как реагировать. Меньше всего Грейнджер ожидала получить в свой адрес… комплимент. Ей давно не приходилось слышать добрых слов, ею никогда не восхищались, не дарили цветов, не звали на свидания. Она не отрицала, что сама на протяжении долгих лет делала всё, чтобы её не замечали, не выделяли среди других. Гермиона совершенно утратила любовь к себе. Это произошло ещё задолго до развода с Роном. Она не любила себя и не позволяла этого делать другим. Так было проще влачить своё лишённое смысла существование.       Пересохшее горло сдавил тугой ком. Впервые за несколько лет, стоя посреди великолепного ресторана в канун Рождества, ей захотелось расплакаться. На глазах у Драко Малфоя, мягко сжимавшего её плечи. В попытке сдержать подступившие слёзы, Гермиона сделала глубокий вдох и, опустив взгляд на свой скромный наряд, проглядывающий из-под расстёгнутого пальто, произнесла:       — Это платье…       — Тебе очень идёт, — тихо заключил Малфой, склонив голову, чтобы поймать её взгляд, но Грейнджер вновь отвернулась.       — Я видела… — нерешительно пробормотала она, — как этот мужчина придирчиво осматривал его оценочным взглядом, — она едва заметно кивнула в сторону стоящего у входа швейцара. — Но другого у меня нет.       — Кто? Этот придурок в мундире? — издевательски нахмурился Драко. — Пошёл к чёрту. Чаевых ему не видать.       Гермиона подняла на него растерянный взгляд.       — Но… Я не виню его, он был мил со мной. И даже открыл мне дверь.       Малфой недоуменно приподнял брови и рассмеялся. Грейнджер смущённо поджала губы, упрямо сдерживая улыбку — смех Драко был заразителен. И она не могла не отметить, что улыбка ему шла в десятки раз больше, чем его безупречный чёрный смокинг, идеально подчёркивающий каждый изгиб стройного тела.       — Ты уморительна, — всё ещё смеясь, он обошёл её со спины и помог снять пальто, которое тотчас же подхватила взявшаяся из ниоткуда девушка-администратор. — Тебе ещё предстоит многому научиться. Это — его работа, Гермиона. Неужели тебе за всю жизнь не встречался ни один мужчина, придержавший для тебя дверь?       Драко опустил руку ей на спину и направился вместе с ней к их столику. Гермиона ему не ответила. Она тихо улыбалась, потупив взгляд, впервые почувствовав себя настоящей леди в сопровождении джентельмена.       Встречала. Вчера, в больнице святого Мунго.