Костёр

Хорошее начало не мелочь, хоть и начинается с мелочи.

(Сократ)

***

10 лет назад — Ну, мама, я хочу мяса! — Маленькая девочка бьёт сжатыми руками по столу и надувает щёки. — Каша уже была на завтрак! — Мэри, сегодня день осеннего равноденствия, и, если ты не хочешь расстроить матушку-природу, то съешь то, что я дам тебе, — Масуйо Саотоме терпеливо пододвигает тарелку с кашей и огурцы к возмущённой дочери. Мэри снова думает протестовать, когда видит предупреждающий взгляд женщины: её мама страшна в гневе, и девочке совсем не хочется испытывать его на себе, тем более, когда папы нет дома, поэтому она послушно берёт ложку и лишь тихо бубнит: — С каких пор природе есть до нас дело... у нас вообще-то один Бог... Масуйо закатывает глаза и, убедившись, что Мэри ест, прибирает очистки. День уже клонится к своему концу, и ей следует проверить амбар, конюшни и сохранность продуктов на складе – Атсуши можно не ждать к ужину, ведь сегодня он отдыхает в пабе, отмечая праздник и начало Великой Охоты, в которой много его друзей принимает участие. Женщина спешно заканчивает домашние дела, а после навещает дочь в её комнате, она тихо открывает дверь на втором этаже и наблюдает за тем, как Мэри отыгрывает постановку бродячих артистов, которые были у них месяц назад: Мэри меняется ролями от героя-драконоборца Зигфрида до принцессы Кримхильды, пару раз натыкается на палки, имитирующие мечи, и только потом замечает в проёме зрителя и вскрикивает, чересчур драматично падая на кровать. — Не перебарщивай, — смеётся Масуйо и слегка щекочет девочку, — я уже десятки раз видела твои выступления. Может, тебя отдать в блудный театр? — Саотоме-старшая ухмыляется и строит задумчивое лицо; Мэри тут же принимается игриво колотить её кулачками и пищать в возмущении. — Хорошо-хорошо, я поняла, ты будешь самым смелым рыцарем, я помню. Мэри устало откидывается на кровать и позволяет маме помочь себя переодеть ко сну. Она пару раз дёргает женщину за рукав, и та садится на край кровати, напевая успокаивающую песню: Чуть в небе заискрится вечерняя звезда Песочный человечек приходит к нам тогда Песком в ресницы дунет морок он И маленькую Мэри сморил песочный сон Осенние листья приятно шуршат за окном, ластясь вместе с ветром, солнце укрывается горизонтом, и Мэри крепко смыкает веки, легко засыпая.

***

Раздаётся громкое фырканье лошадей и топот копыт, шумный спор – и дверь в спальню со скрипом открывается. — Вставай, солнышко, — обеспокоенная Масуйо стягивает шерстяное одеяло и приподнимает свою дочь за подмышки. Мэри протирает заспанные глаза и бормоча спрашивает: — Что такое, мама? — Она хочет спать, ночь пролетела слишком быстро для неё. Мэри приоткрывает один глаз и смотрит за окно: на улице темно, а значит: сейчас не утро, и её зря разбудили – девочка раздражается и пытается лечь обратно, но Масуйо, больше не тратя время на разговоры, хватает её на руки под возмущённый писк, накидывает на неё один из котце Атсуши и обувает. Они вместе выбегают на улицу из дома, и тогда Мэри окончательно просыпается, даже если её разум ещё затуманен: в их дворе стоят охотники и ведут оживлённый спор, отец Мэри, по всей видимости, отстаивает что-то против своих товарищей, но Мэри не успевает вникнуть в разговор, когда мама разворачивает её к себе, опускаясь на корточки: — Тебе надо пойти до церкви, хорошо? — А вы? — Тут же находится девочка, начиная чувствовать тревогу: это странная ситуация, слишком нервозная срочность. — Мы с папой скоро придём, — женщина без тени сомнения протягивает дочери два пальца, и Мэри немного недоверчиво пересекает их своими, завершая их семейный жест, — я обещаю. Мэри не реагирует на эти слова и пытается поймать взгляд отца, который стоит в стороне в компании других мужчин. Девочка делает шаг к нему, но Масуйо останавливает её и ведёт до ворот на дорогу к городу; Мэри ещё раз протирает глаза и упрямо скрещивает руки, не желая никуда идти. — Солнышко, — Масуйо в переживаниях закусывает губу, смотрит на пылающий горизонт и умоляет, — пожалуйста. Что-то сжимается в груди Мэри от этого тона, она поправляет котце и кивает, хмурясь, – мама обнимает её, целует в нос и убегает обратно во двор. Мэри думает идти, когда слышит перекрики голосов, поэтому она давит зевок и жмётся к забору, чтобы подслушать разговоры взрослых. — Почему она должна идти? — Злобно щетинится Атсуши, а Масуйо шикает на него, чтобы не развязывать ссору. — Мы сами справимся. — Никто не знает лес лучше твоей жены, — басит один из охотников, и ему вторят несколько голосов, — если это ведьмы, то ты сам знаешь, что этот пожар не прекратится, пока мы не найдём виновников. Несколько домов за стеной уже сгорело. Мы не можем больше ждать. Где-то раздаётся треск деревьев, отдающий эхом, и напуганная Мэри отходит от забора на тропу до города и переходит на бег. Плохое предчувствие тревожит её детское сердце, и ноги сами несут её по знакомой, кажущейся в ночи жуткой дороге. Громадные оборонительные стены становятся всё ближе, но на них почему-то темно, хотя сверху всегда зажигают огонь для сторожей. Страх лижет девочке пятки, и она влетает в ворота взбудораженного города быстрее птицы, – жители не спят, почти во всех домах горят фонари, а на улицы под звон колоколов стекаются люди. Мэри вливается в общий поток, а на горизонте с новой силой вспыхивает пожар.

***

Слишком шумно и тесно. Толпа давит со всех сторон, но никто и не думает трогать маленькую Мэри, которая суетится среди высоких сапогов и меховых ботинок в поисках места для себя. Стены церкви смыкаются над ними, служители зажигают свечи и фонари, недовольные взрослые и кричащие дети создают шум. Мэри прячется в углу и обнимает колени, ей хочется спать, но полудрёмные мысли о родителях вызывают слёзы, и она цепко выхватывает взглядом хоть кого-то, похожего на её семью. Людей прибавляется с каждым десятком минут: некоторые из них почему-то покрыты кровью и гарью, недовольство перерастает в страх, и Мэри может чувствовать всем своим нутром опасения неизвестного, которые настигают и её. Мэри начинает задыхаться от духоты и переживаний, подбородок сжимается, она прикусывает язык, но всё равно плачет от тоски и одиночества. — Хей, девочка, — низкий голос неожиданно раздаётся над ней, Мэри приподнимает голову и встречает стоящую молодую женщину с иссиня-чёрными волосами, — ты чего здесь одна? Мэри молчит, утирает слёзы и отворачивается. У неё нет ни малейшего желания говорить: всё, что она хочет, это вернуться в объятья мамы и услышать громкий смех отца. Но родители бросили её, и Мэри могла только придумывать догадки из слухов вокруг неё. — Хорошо, я поняла, — женщина осторожно опускается рядом и тянет её голову к себе на колени; Мэри бы кричать да ругаться, только вот чужое тепло слишком привлекательно в эту полную неизвестностей ночь, и она послушно укладывается. Женщина пахнет дымом, деревом и железом – не самые приятные ароматы, Мэри несколько раз чихает, но её тревоги немного рассеиваются от этого человеческого тепла, от ощущения жизни, и она благодарно сжимает колено женщины, не произнося ничего, – этого достаточно. Через несколько мгновений глубокий голос вновь прорезает тишину: — Кстати, ты не против познакомиться с моей дочерью? — Мэри едва заметно кивает, почти не понимая сути вопроса, и тут же слышит негромкий крик. — Саяка, милая, иди сюда! Девочка, очевидно, старше неё, неторопливо приближается к ним так, будто к каждой её ноге привязан кирпич. Мэри не встаёт с колен незнакомой женщины, но присущее всем детям любопытство побуждает её изучить представшую перед ней девочку повнимательнее. У Саяки красные щёки, обмотанные тряпками руки и безумно печальные глаза, которые пробуждают в Мэри неприятную грусть. Они молчат, безучастно изучая друг друга, и Саяка, словно в трансе, садится напротив, смотря в пространство перед собой. — Извини её, мы едва выбрались из пожара, — подаёт голос женщина, и вся её спокойная энергия обращается в пустоту, — мы потеряли дом и... — женщина закусывает губу и хмурится, смотря на Саяку, а после вежливо отодвигает Мэри и встаёт, — мне надо ненадолго отойти. Мэри успевает заметить мокрые щёки этой женщины и понимает, что она чем-то опечалена. Её мама тоже часто уходила во времена своей уязвимости, чтобы не показывать слёз, и Мэри уважает это, сама стараясь никому не демонстрировать своих слабостей, – так было заведено в их семье, и отец часто говорил об этом, обучая свою единственную дочь. Мэри неловко потирает шею и, напуская на себя беззаботный вид, косится на вынужденную компанию в виде незнакомой девочки. Саяка игнорирует её присутствие, полностью погружённая в себя, и Мэри подпирает щёку ладонью, надеясь, что её заметят. Проходит минута, две, пять; Саяка медленно поднимает остекленевший взгляд, её пальцы и губы дрожат – она похожа на больного зверя, жизнь которого подходит к концу; её чёрные губы размыкаются, между ними тянутся тонкие кровавые струйки, Мэри наклоняется, чтобы различить хриплый шёпот. — Мой брат, — её глаза сощуриваются, язык липнет к нёбу, и Мэри тревожно хватает девочку за плечо, — он... он... мёртв... Она выдаёт это короткое признание горькими слезами, и её тут же тошнит: Саяка отплёвывает вязкую слюну вместе с воспоминаниями о запахе горящего человеческого тела и истошных детских криках. В её памяти сгорают один за одним эпизоды о том, как корчилось обычно весёлое лицо Джунко от боли, как он отчаянно рвал свою ногу из-под обвала и как умолял её о помощи и спасении. Саяка снова сотрясается всем телом, и желчь застревает у неё в горле вместе с отчаянным криком. Мэри крепче вцепляется в чужое плечо, и её сердце бешено качает пронизанную горечью кровь; она ничего не может сказать, потому что не находит слов, потому что не знает, как помочь, потому что ещё слишком мала. Саяка измученно укладывается на бок на полу, и Мэри лишь немного оттаскивает её в сторону: её новая знакомая бредит, и, кажется, у неё жар. Мэри оглядывается по сторонам в поисках женщины, но встречает лишь буро-чёрные спины прибывающих людей. Девочка возле неё закатывает глаза, и слюна вяжет на её губах, – Мэри осторожно кладёт ладонь на спутанные тёмные волосы и повторяет поглаживания, которые часто ей делала мама перед сном. — Д-джунко..? — Хрипит Саяка, узнавая в этих движениях заботливую прилипчивость своего младшего брата. — Нет, — Мэри непроизвольно начинает раскачиваться из стороны в сторону, словно убаюкивая себя и Саяку, — меня зовут Мэри. Старшая девочка что-то мычит в ответ и прячет ладони под голову, устраиваясь удобнее, отвлекаемая мягким ощущением чужой руки. Мэри довольно тянет уголки рта, когда замечает, как Саяка закрывает глаза и её дыхание выравнивается. Через несколько минут вернётся Игараши Казуми и аккуратно уложит задремавших детей рядом с собой, найдя в себе силы порадоваться этому маленькому греющему моменту.

***

Двери церкви со скрипом отворяются, впуская в себя несколько едва стоящих охотников: их тела покрыты грязью и кровью, они тащат на себе едва живых товарищей. Люди тут же поднимают шум, создавая толпу вокруг прибывших, кто-то забирает раненых, кто-то уводит охотников в сторону, кто-то пытается успокоить толпу, – это пробуждает Мэри, и она поднимается из полусидячего положения, замечая, как перед ней мелькнула юбка познакомившейся с ней женщины и пропала впереди. Саяка всё ещё спит рядом с ней, и Мэри тихонько встаёт, следуя за женщиной и едва ли поспевая за ней. Девочка протискивается среди взрослых, несколько раз её сшибают с ног, но она агрессивно отпихивает от себя маленькими руками чужие конечности, и, наконец, выходит к источнику возникшей суеты. Мэри вылавливает глазами своего отца, и радость наполняет её, хотя она всё ещё не видит мамы. Мама Саяки тоже тут, и она очень обеспокоена – Мэри приближается к ним и незаметно встаёт в стороне. — Где мой Ичиро? — Женщина хватает её отца за плечи и встряхивает: он безвольной куклой мотается из стороны в стороны. — Скажи сейчас же! Мужчина приглядывается, признавая в ней жену своего напарника, и пытается её немного оттолкнуть: незавидна участь приносящих плохие вести. — Почему ты молчишь?! Ответь хоть что-нибудь! — Она не успокаивается и рыдает во весь голос, уже зная, что услышит, уже готовая к потере ещё одного члена своей семьи. — Мне жаль... — Мужчина частично разворачивает прижатый к боку свёрток: из него торчат серые пальцы и обгоревшая плоть, — это всё, что от него осталось, — Атсуши шумно сглатывает, и Мэри замечает невыплаканные слёзы в глазах отца, — от него и от моей Масуйо. Женщина прижимает руки ко рту, отшатывается и сваливается на колени; она горбится в три погибели, вжимаясь лбом в пол и жмурясь, стараясь пробудиться от кошмара. Мэри наблюдает на расстоянии: она ещё не до конца смогла проанализировать слова отца, поэтому переполнена грустью по отношению к этой доброй женщине, не осознавая собственной трагедии. — Папа..? Мэри с тихим ужасом оборачивается, когда слышит эти слова, и видит проснувшуюся Саяку, чьи руки прижаты к груди, а глаза устремлены прямо на то, что осталось от её отца. Она совсем забыла про Саяку, лицо которой теперь было искажено в болезненной гримасе, – девочка опирается на плечо своей матери и падает рядом: её крик первым поднимается под деревянным сводом, и за эти голосом следуют десятки таких же, пропитанных горем и страшной болью, выжившие сообщают неизбежные новости, и церковь утопает в волне отчаяния. Мэри молча подходит к отцу, не сводя глаз с Саяки, плачущей в объятьях взрослой женщины. Ей хочется смеяться и плакать, когда быстрым ходом проносится в голове понимание, что она никогда не сможет обнять так свою маму, – эта мысль поглощается шоком и страшной решимостью. — Мы должны позаботиться о них, — она привлекает внимание отца, указывая себе за спину на семейство Игараши, и он в трансе смотрит на неё, будто только что вспомнил о существовании дочери, — пожалуйста. Атсуши коротко моргает, потом ещё раз и ещё, пока слёзы не выливаются тяжёлой ношей из его глаз. — К-конечно, Мэри, — раньше он никогда не заикался и никогда не плакал, по крайней мере, не при ней, — конечно, солнышко. Он загребает её одной рукой в объятья, отстраняя от себя злосчастный свёрток, его крупные слёзы пропитывают ткань её одежды почти насквозь, а Мэри устремляет взгляд в потолок, и в её голове только отдаются слова Саяки, сказанные пару часов назад. Никогда, слышишь меня? никогда не становись тем, кто обязательно умрёт.

***

Её поглощает алое, она не способна даже вздохнуть, боль окутывает сердце, и Мэри почти не ощущает себя. Она тянется за темнотой, убегая от жгучего света, но он всё равно настигает её: белое и чёрной вспыхивают за спиной, и девочка падает на острые штыки, сотканные из боли. — Мама..! — Мэри подрывается с места, вскидывая голову и в панике ища свою семью, но натыкается лишь на спящую Саяку, с которой они остались в отсеке церкви, выделенном специально для детей на ночь. Саяка лихорадочно ворочается, впечатлённая до глубины души событиями сегодняшнего дня, и ничто сейчас не способно пробудить её от личных кошмаров. Взрослых вокруг почти нет, темнота оседает на укрывающуюся в церкви толпу, призрачные руки тянутся к ней из каждого угла, и Мэри чувствует нарастающую панику – ей срочно нужен свет. Мэри осторожно размыкает руки, почему-то сцепившиеся вокруг предплечья Саяки, и неуклюже поднимается с затёкших коленок. Она сбрасывает с себя кажущийся теперь тяжёлым вадмал и укрывает им другую девочку. Тревога уже захватывает её с головой, но она упрямо держит свой разум в порядке, пока не добирается до выхода на улицу. Несколько взрослых тихо окликивают её, когда она открывает скрипучую дверь и выносит измученное беспокойствами тело подальше от духоты и давления. Прохлада успокаивает бушующие нервы маленькой девочки и проясняет мысли, но это только заставляет Мэри вернуться к осознанию случившегося – она отходит за угол церкви и оседает на землю, глотая нежеланные слёзы. Мэри не хочет быть или казаться слабой, она держалась всё это время, понимая, что окружающие её люди переживают такую же боль, если не сильнее, только вот она больше не способна совладать со своими эмоциями из-за чего проваливается в себя. — Жалкое зрелище, — бесстрастно звучит слева, и Мэри подпрыгивает на месте от внезапного вмешательства. Девочка оглядывает невысокий силуэт и не признаёт в нём знакомого человека: она сжимает кулаки, готовая наброситься на кого бы то ни было: — Т-ты кто т-такая? Мэри думает, что это ведьма, и вспоминает смелые легенды о своём герое Зигфриде, поэтому хватает под своими ногами палку и нацеливает на чужака, а, точнее, чужачку – слишком уж нежный голос для мужчины. — Та, кто не плачет по ночам в одиночестве, — раздаётся в ответ, и силуэт выходит из-под навеса церкви, открывая глазам Мэри девочку примерно её роста: у неё красные волосы, очень худое тело и разорванная одежда. — Это глупо. Мэри опускает импровизированное орудие, снова осматривает незнакомку, и что-то не позволяет ей просто развернуться и уйти от кажущегося бессмысленным разговора. — Почему ты не плачешь? — Удивляется Мэри, потому что даже её отец плакал, и сегодня она видела много разных людей, которые не стеснялись показывать свою печаль и горе. — Мне не по кому лить слёзы, — девочка слегка истерично посмеивается и приобнимает себя за плечи, прищуривая глаза и как-то неприятно ухмыляясь. Мэри гложет ощущение неправильности, искусственности этой реакции, и она снова спрашивает: — А твоя семья? Девочка теряет всю свою напыщенную уверенность и задумчиво смотрит вдаль. Звёзды красиво отражаются в её глазах, и Мэри восхищается этим стойким образом, хоть она и почти может осязать, насколько сильно что-то мысленно тяжёлое давит на незнакомку. — Я не помню их, — её голос не звонкий, как у детей, а глухой и будто полумёртвый; от этого у Мэри бегут мурашки по спине, — я ничего не помню. Только своё имя. Этого мало, и Мэри становится грустно: она помнит выступление бродячих артистов месяц назад, имена всех лошадей в их конюшне, обещание мамы, крик Саяки и духоту в церкви этой ночью. — Мэри, — она протягивает руку, а другой выбрасывает палку и вытирает своё мокрое лицо. Другая девочка с презрением смотрит на неё и немного отклоняется туловищем назад, создавая дистанцию. — Чего ты хочешь? — Фыркает она и смыкает руки за спиной, но Мэри не обижается, не имея больше сил на отрицательные эмоции, и делает шаг вперёд, упрямее протягивая ладонь. — Я хочу, чтобы тебе было по кому плакать, — лицо незнакомой девочки озаряется пониманием от этих слов, — у меня сегодня погибла мама, и я плачу по ней. У Саяки умерли отец и брат – она плачет по ним. И тебе надо. Для Мэри всё просто, она не хочет и не будет придумывать что-то, помимо того, что уже случилось. Для ребёнка она устала достаточно. Другая девочка несколько секунд с подозрением изучает её, а после пальцами едва касается её руки и твёрдо произносит: — Микура Садо. Мэри сияет и ярко улыбается – щёки непривычно растягиваются, а Микура снова фырчит. — Теперь мы будем друг у друга, а ещё – у Саяки, — Мэри предвкушает, как обрадуется Саяка новой подруге, и думает, что, может быть, это поможет ей забыть о потере отца и брата. — Пф-ф, — Микура раздражённо трёт затылок, подыгрывая этой детской наивности, и слегка пихает Мэри, двигаясь в сторону, — идём, на улице холодно. Ты простудишься.

***

С этой ночи проходит около недели: пожары в лесах утихают, дома отстраиваются снова, проводятся многочисленные похороны и, конечно, распускаются слухи. Мало кто понял, что вообще случилось тогда, но Мэри казалось, что охотники всё знают и скрывают от них. Её отец плох шёл на контакт, даже если и стал проводить с дочерью почти всё время, потакая её желаниям и просьбам, – он был сломан смертью любимой Масуйо, а Мэри пыталась убедить его в том, что она скоро вернётся и надо просто подождать, от этого Атсуши страдал ещё сильнее, но не знал, как донести до дочери эту страшную потерю. Но на это нужно было немного времени, ведь в один день Мэри проснулась, и, когда в третий раз не встретила добрую улыбку, ласковые руки и строгий голос, то прибежала к отцу и не отходила от него несколько часов, рыдая по навсегда ушедшей и не сдержавшей обещание маме. В этом они с Саякой нашли первую схожесть и проводили много времени вместе, особенно учитывая то, что Атсуши выполнил просьбу дочери и предоставил помощь в виде жилья семье Игараши, дом которых сгорел дотла вместе с маленьким Джунко. Микура, которую Мэри приволокла в дом, словно подобранного щеночка, держалась отстранённо и неловко, но лично Мэри было этого достаточно, и пару раз она замечала, как Саяка общается с более подходящей ей по возрасту Микурой, а это был хороший знак. Отец Мэри тоже стал улыбаться, радуясь почти на подсознательном уровне женщине и детям в доме: это было для него определением уюта, знаком семьи. Поэтому через месяц Казуми Игараши стала Саотоме, а Микура и Саяка остались с Мэри навсегда. Город всё ещё восстанавливался, и Мэри приходит в церковь, ставшую пристанищем для бездомных, каждый день вместе с отцом, не в силах оставаться дома: она не могла так быстро привыкнуть к тому, что у неё теперь две сестры, а у папы – новая жена, хотя сама настаивала на том, чтобы приютить и объединить их всех; ей почему-то безумно сильно хочется, чтобы Саяка и Микура были в безопасности, и она считает, что её дом – самое лучшее для этого место. В церкви же девочка, на самом деле, полезна: помогает людям находить свободное место или просто следит за чьими-либо вещами – вот и сегодня Мэри встаёт возле отсека с продуктами, когда её взгляд цепляется за человека, которому точно нужен партнёр: девочка одна тащит большое ведро воды, и Мэри подходит к ней. — Хей, давай вместе? — Мэри очень старается, чтобы её громкий голос звучал дружелюбно. Её изучают с головы до ног слишком внимательным взглядом, но в конечном счёте девочка кивает, и они обе доносят воду до одного из пристенков, возле которого сидит человек, очень похожий на эту девочку. Мэри не уходит, с интересом наблюдая за ними: — Всё будет хорошо, Соуко, — приговаривает девочка и мокрой тряпкой вытирает лицо, руки и грудь никак не реагирующей девушки, — всё будет хорошо. — Это твоя мама? — Вмешивается Мэри, и тут же захлопывает рот, краснея от стыда. Девочка смотрит на неё, словно на сумасшедшую, и неожиданно смеётся, от чего Мэри хочется провалиться сквозь землю. — Нет, — мягко отвечает незнакомка и возвращается к делу, снова смачивая тряпку, — это моя сестра. Мэри хлопает себя ладонями по щекам и пару раз дёргает свои заплетённые косички, сожалея о том, что вообще решила что-то спросить. Юмеко пару раз машет на неё рукой, убеждая, что всё в порядке, и тогда Мэри перестаёт корить себя и решает представиться: — Я Мэри, а как зовут тебя? — Юмеко, — быстро отвечает девочка, уделяя внимании сестре, и Мэри садится рядом, предлагая помощь Юмеко отказывается, но не прогоняет её, наоборот: они разговариваются, и находят друг друга интересными. В одну из коротких историй Мэри Соуко резко сцепляет руки за шеей, на что они обе мгновенно реагируют, пытаясь развести сложенные в непонятном жесте ладони – Юмеко страшно, и она всё ещё не понимает, что ей делать с сестрой в таком состоянии. — Кирари, Кирари, Кирари... — шепчет Соуко, и её губы трясутся. Юмеко тут же поднимает голову сестры за подбородок и долго всматривается в её разбегающиеся зрачки, точно там она может прочитать мысли сестры. — Что с ней? — Шёпотом спрашивает Мэри, и новая знакомая кидает на неё чересчур серьёзный взгляд, пробирающий до глубин души. Проходит пара минут, прежде чем Соуко успокаивается, останавливая поток бессмысленных для Мэри слогов, а Юмеко отвечает: — Ты не поверишь, если я скажу. — А ты риски, — поддразнивает Мэри и удивляется внезапной реакции Юмеко на её слова: та облизывает губы и складывает руки на груди, словно в молитве. — Её прокляли ведьмы, — девочка перекрещивает пальцы и смотрит в потолок, продолжая как-то слишком воодушевлённо, — они забрали её душу и обрекли на вечные мучения. — Эй, Юмеко, — Мэри передёргивает плечами, сбрасывая пугающее наваждение, — но ведь у человека нельзя забрать душу? — Она царапает ногтём висок и сводит брови к переносице. — Иначе он умрёт. Юмеко разочарованно опускает руки и устало вздыхает: — Я же говорила, что не поверишь... — Нет-нет, прости! — Мэри машет руками и хватает Юмеко за плечи, заставляя ту внимать. — Я верю тебе, — она видит, что другая девочка не убеждена и даже как будто подавлена и протягивает два пальца в клятве, — смотри, это обещание: я буду всегда верить тебе, только не грусти! Юмеко опять прищуривается, потом перехватывает своими пальцами её и расслабляется: — Хорошо, давай поговорим об этом позже, а сейчас что подскажешь мне делать? — Юмеко нужен советник, который знает об этом городе хоть что-то, иначе они с Соуко пропадут. Мэри перебирает возможные варианты, с сожалением отбрасывая тот, где она могла бы отвести Юмеко с сестрой к себе домой: у них уже нет места для большего количества людей, но всё-таки вспоминает: — Я знаю! Знаю! Старик Кенджи очень добрый и умный. Он лекарь, — Мэри порывается в сторону, когда останавливает себя и объясняет свою идею Юмеко, — он поможет твоей сестре и что-нибудь придумает! Всё, — девочка тычет Юмеко пальцем прямо в грудь, — сиди тут! И, таким образом, она убегает. Юмеко пару секунд осмысливает произошедшее, и спустя несколько секунд хихикает, забавляясь поведению новой знакомой. Возможно, она могла бы подружиться с ней. — Ририка, Ририка, Ририка, — опять начинает бормотать Соуко, её пальцы мелко дрожат, словно она перебирает крупу, и Юмеко хмурится, печалясь состоянию своего самого близкого человека. — Всё будет хорошо, сестрёнка. Я больше никому не позволю тебя обижать, — клянётся девочка, и её глаза сияют мстительным алым. Соуко прекращает говорить, и после — улыбается в ответ.