Костёр

Опаснее всего враг, о котором не подозреваешь. (Фернандо де Рохас)

***

— И опустились три брата в Бездну, и встретила она их великими дарами, наделив смелых покорителей хитростью, злобой и отчаянием, — Саяка делает драматичную паузу и оглядывает детишек, разинувших рот. Сколько бы раз она ни рассказывала эту легенду, дети не уставали слушать и проживать её. — Воспрял духом старший брат, освоил тёмные искусства, но амбиции его были слишком велики, и стал он поглощать бесчисленное количество душ, уничтожая деревни одна за другой: не просто он пользовался благословением Бездны, а стал ею, — какая-то девочка (кажется, Нанами) шумно пищит и прикладывает ладони к щекам. — И последовал за ним средний брат, пленяя жизни одна за другой, и создал он собственный ад, в котором оставлял от человека пустоту, даруя старшему брату искалеченные души, — у Саяки пересыхает в горле: она любила эту историю ещё с самого детства (даже если потом с трудом засыпала). — Звали два брата младшего за собой, но был он острожен: не поддавался на зов крови, страданий и жестокости. Не стал младший спорить с упрямыми братьями, которых поглотила тьма, выковал он меч белее света, да храбро одолел старшего брата в смертельной схватке. Испугался средний брат и спрятался от гнева младшего... кто знает, может, следующей его жертвой станете вы! — Саяка зубасто улыбается и кривит пальцы, имитируя когти, и дети помладше отпрыгивают с криком, постарше – заливисто смеются. В конце концов, напуганные, но развеселившиеся ребята, напрыгивают на Игараши, как и десятки раз до этого, треплют края её платья и просто кружат, корча гримасы и цитируя строчки из легенды. Саяка ласково треплет детей по головам и старается не упасть, запутанная среди множества маленьких рук и ног. Радость переполняет девушку, и она присоединяется к суете, пихаясь и толкаясь, как бы никогда не сделала будучи в совершенно в другом обществе, но дети были детьми, и всё казалось проще рядом с ними. Их семейный амбар, ныне почти пустующий, лишь немного забит людьми, ведь сегодня к ней смогло прийти не так много ребятишек: большинство из них были заняты работой на весенних полях или в мастерских своих семей. Очень небольшое количество детей в их городе могли учиться в церковных или городских школах в силу бедности или необходимости семейной рабочей силы. Саяку в своё время постигла та же участь, но это никогда не было для неё проблемой, ведь её родители и отец Мэри смогли не только вложить в любопытную девочку базовые знания о мире, но и помочь ей развить инстинктивное любопытство и осознание окружающего. Теперь же Саяка по собственной инициативе проводит познавательные часы для таких детей: это пользовалось большой общественной симпатией, и Саяка ценилась, как высоко уважаемый наставник и учитель. К тому же, её семье (в том числе, из-за этих свободных уроков) часто делались подарки, как благодарность. Неожиданно шум смолкает, ребята со страхом смотрят куда-то мимо Саяки, прекращая свои хаотичные действия, и быстро пятятся назад: за секунды в амбаре не остаётся никого, как бы девушка ни звала ребят обратно и ни пыталась их успокоить. Запыхавшаяся Саяка с непониманием оборачивается, не понимая что могло вызвать такой побег, и встречает мягкую ухмылку знакомого ей человека. — Фройлян Момобами? — Игараши кладёт руку на мгновенно ускорившее ритм сердце и выдыхает в облегчении и небольшом негодовании. — Нельзя же так подкрадываться: дети могут быть очень впечатлительными. — Тогда, полагаю, это проблема детей – не моя, — смеётся девушка, немного прикрывая рот, и подходит ближе к Саяке, у которой уже розовеют щёки от одного присутствия её незваного, но желанного посетителя. Кирари Момобами, наверное, самый прекрасный человек, которого когда-либо встречала Саяка. И дело не только в диковинной внешности, но и в самом поведении и восприятии Кирари: она любит говорить загадочные, не всегда понятные вещи; её настроение трудно понять, так как мимика её не совсем обыкновенна, а интонации елейны; она даже одевается в стиле, который нельзя назвать приближённым ни к одному известному Саяке году. Стоит ли говорить о том, что белые волосы, сплетённые в тугую косу, и разноцветные глаза, карий и голубой, также вызывали у девушки много вопросов – никому до сих пор неизвестно, как Момобами смогла убедить герцога предоставить ей дом рядом с центральной площадью и, в общем, поселиться в городе. Она ведь, как минимум, смахивает на сирену из легенд о местном озере, коих боялись сильнее огня. — Так, позвольте спросить, какова цель вашего визита? — Саяка берёт себя в руки и торжественно выпрямляется, соединяя ладони впереди себя: она не собирается вести себя, как неопытный подросток, в присутствии такого человека. Кирари оценивающе осматривает девушку, и её ухмылка становится шире. Саяке даже мерещится, словно Момобами ей подмигивает – довольно интимный жест в их положении. — Мне нравятся твои манеры, — одобрительно льётся голос Кирари, — только вот моё впечатление немного испорчено, — Кирари поднимает руку и невесомо оглаживает взъерошенные волосы Саяки – та повторяет за девушкой и неловко натыкается на колтуны и маленькие узелки, её два низких хвоста полностью растрёпаны. Она точно увлеклась играми с детьми. Девушка замирает, растерянная этим замечанием, но Кирари не выглядит недовольной или презирающей, и это успокаивает. Момобами снова молча изучает Саяку, которая не упускает возможность полюбоваться красотой и грацией этой неземной девушки; Кирари снова подмигивает ей своим почти красным глазом и проводит ладонью к рукам Саяки, которые всё ещё держат спутанные пряди. — У меня для тебя предложение, — вкрадчиво тянет девушка, витиевато перебирая чужие волосы. — Есть одна причёска, которая идеально бы смотрелась на твоей правильной головушке. Саяка засматривается на по-аристократически тонкие пальцы Кирари, с небольшим восхищением отмечая их плавные и гибкие движения – её тёмные волосы, как паутинка, опускались на бледную ладонь девушки, и Саяка представляет, насколько может быть мягка кожа Кирари. Негромкий смешок прерывает эти приятные мечтания, и девушка со смущением потупляет взгляд. — Приму это за согласие, — Кирари заходит за спину взволнованной Саяки, кладёт свою голову на её плечо и опускает руки на грубую ткань рабочего платья в области бёдер. Саяка вздыхает и прикусывает губу, шипя, ведь эти действия были как минимум неприличны. И хотя она не отрицала бы, что ей нравится такое обращение, она всё равно должна показать соблюдение определённых правил: — И что вы делаете, фройлян Момобами? Кирари обдаёт прохладным дыханием ничем не скрытую шею девушки, которую тут же пробирает дрожь, и поднимает одну из рук перед лицом Саяки: — О, я просто искала твой гребень. И правда: Кирари держит деревянный гребешок, который до этого покоился в одном из множества карманов её подола. Даже так поведение Момобами совершенно недопустимо, и Саяка почему-то злится, не в силах найти хоть одну убедительную причину для этого. В любом случае, ей остаётся только молчать, особенно когда Кирари вплетает свои пальцы в её иссиня-чёрные волосы и принимается осторожно их причёсывать – тепло и нежность разливаются в груди, Саяка прижимает к себе предплечья в попытке унять свои жалкие ощущения. Она не хочет придавать этому никаких объяснений и никаких значений, но в её ушах – звонкий шум, а под рёбрами – упрямый стук. Это глупо. — Расслабься, — Кирари поудобнее перехватывает две тканевых ленточки, вынутых ранее из чужих хвостиков, и возвращает гребень, — я почти закончила. Саяка чувствует натяжение немного сбоку и пытается понять, какую причёску придумала ей Момобами, ориентируясь по ощущениям на коже головы и тяжести собранных волос. Расходящийся пучок? Коса с длинным концом? Нет... больше похожее на хвост, но сбоку. — Всё. Саяка медленно поворачивается, намереваясь спросить у Кирари о том, что именно она сделала, и теряется, когда встречает загадочный взгляд другой девушки. Кирари всё ещё держит свою руку на её голове, и поэтому им невозможно быть друг от друга дальше, чем на несколько дюймов. — Как тебе? — Ластится мягкий шёпот, сияют любопытные глаза. — Невозможно сказать, когда вы так близко, — Саяка старается не смотреть на полные бледно-розовые губы Кирари и задирает подбородок, избегая даже самой мысли о чём-то непристойном. Но между девушками – пара вздохов; ткани их одежд скользят одна по другой, пряча обеих девушек от более тесного контакта. Саяка всматривается в блестящие под таким углом радужки Кирари – карий глаз словно наливается алым в ответ на её интерес, и Саяка вздрагивает. — О, прошу простить, — Кирари отстраняется и наклоняет голову в невинном жесте, — постоянно забываю, что у людей строгие границы личного пространства. Горячий румянец всё ещё покрывает лицо Саяки, и она знает, что не избавится от него в ближайшее время, поэтому пытается сохранить невозмутимый настрой и расправляет плечи, задавая волнующий вопрос: — Так зачем вы пришли? Кирари медленно опускает веки, и в следующий момент игривый настрой исчезает из её глаз – она по-деловому улыбается, и Саяка, немного расстроившись, следит за этой мгновенной переменой. — Мне нужны цветки аконита, которые растут у вас на окраинах. Фрау Игараши обещала отложить несколько — Ах да, — Саяка поворачивается к выходу из амбара и незаметно встряхивает голову, Кирари следует за ней. — Мэри собирала их на днях для своей подруги. Кажется, они с мамой оставляли что-то и вам. Аконит – очень опасный цветок, славящийся своим ядом. Конечно, благодаря этому он используется во многих сферах: лекари добавляют его в мази и настройки, охотники мажут его соком наконечники стрел и лезвия, ремесленники (в том числе и ювелиры) осторожно применяют его в своих мастерских. Собирать его было сложно, но ещё сложнее – находить. Хорошо, что Мэри прекрасно справлялась. Саяка просит Кирари подождать у ворот, переживая о том, что она может пересечься с Мэри, но дома нет никого, кроме мамы, которая вручает ей маленькую корзинку с цветами и пакет со свежей выпечкой специально для прекрасной подруги. Саяка возмущённо фыркает, на что Игараши Казуми беззлобно смеётся: её дочь сейчас переживает самые насыщенные времена своей юности, пусть и не понимает этого. Казуми видит, на что похожа дружба её дочери с этой девушкой, и она не собирается вмешиваться – может, только поговорит с Атсуши о взрослении их дочерей. Саяка спокойно возвращается к ожидающей Кирари и вручает товар и подарок. Момобами отдаёт ей мешочек монет и с улыбкой открывает бумажный пакет, с нетерпеливостью ребёнка доставая печенье. — Передай спасибо фрау, — Кирари откусывает немного от горячего угощения и удовлетворённо прожевывает. Саяка неотрывно следит за едва подвижными губами, на которые попало несколько крошек. — Думаю, мне уже пора. До свиданья, Саяка. — Д-да... — девушка загипнотизированно провожает взглядом уходящую в сторону города Кирари, а потом неожиданно срывается за ней. — Стойте! — Кирари разворачивается и выгибает бровь; Саяка не понимает своих порывов и гнёт пальцы, подбирая слова. — А... э... у Микуры скоро день рождения. Я хочу заказать для неё украшение у вас, фройлян Момобами. Это не ложь, но и не совсем правда. Что-то мгновенно пришедшее в голову, но Саяка и правда думала в последнее время над подарком для сестры, хотя из-за необъяснимого смущения она сразу отмела возможность обращения к Момобами. Что ж, теперь дороги назад нет. Кирари достаточно быстро находится с ответом и улыбается так, будто знает, насколько не спланировано это обращение Саяки к ней. — Конечно, но только при одном условии, — Игараши нервно сглатывает, ожидая вердикт, представляя пугающие или загадочные сцены, в которых она прислуживает Момобами, выполняя её прихоти, — ты будешь обращаться ко мне по имени. Саяка пропускает вдох и слегка откашливается. Проще, чем она представляла. — Хорошо, фрой... — другая девушка с притворным недовольством прищуривается, и Саяка исправляется, — то есть хорошо, Кирари.

***

— Итак, тонкая полоска светлой кожи на застёжке с двумя крючками и камень синего агата по центру? Саяка задумчиво смотрит на грифельный рисунок и проводит пальцами по чётким линиям. Короткое украшение на шею вместо привычных лент должно прийтись по вкусу Микуре, но сомнения относительно драгоценного камня не оставляли девушку, даже если синий агат был известен, как защита от несчастий. Тем более, это чуть ли не единственный драгоценный камень, который могли позволить её сбережения. — Да, это то, что надо. — Хорошо, — Кирари не отрываясь от бумаг, отмечает какие-то данные и ставит её имя в очередь. — Остальное обсудим позже, так что можешь убрать свои монеты. Деловой тон девушки не терпит возражений, поэтому Саяка, тая желание демонстративно высказать определённое мнение касательно Кирари, забирает марки с прилавка. Момобами коротко улыбается, скорее, самой себе, чем ей, и снова чертит что-то, спрятанное от взгляда другой девушки. — У вас же одинаковый обхват шеи? — Игараши кивает, и Кирари, не вставая с места, поднимает сомкнутые в кольцо пальцы, закрывая голубой глаз и прицеливаясь на Саяку. — Отлично. Девушка чувствует себя немного расстроенной и неловко потирает затылок: ей бы хотелось ощутить эти руки прямо на своей коже. Сначала это могла бы быть шея, потом плечи, предплечья, кисти рук, нижняя часть торса и выше... — Вы с Микурой – неродные сестры, не так ли? — Кирари резко вторгается в её сумбурные мысли, что сбивает с толку и так потерянную девушку. — Проблемы? Неужели для Момобами близость крови имеет значение? Саяка хмурится, боясь неладного, готовность защищать Микуру поднимает свою голову, всякие нежные мечты теряются за скребущей настороженностью. — Нет, — Кирари делает паузу, осторожно ведя диалог, — просто гадаю, почему ты о ней так заботишься. Это недешёвый подарок – ты могла бы поискать что-то попроще. — Мы уже как десять лет семья, Кирари, — Саяка позволяет злости прозвучать в голосе – Микура была для неё не просто сожительницей или девушкой, попавшей в семью по воле случая, — Мика, как и Мэри, для меня близки так же, как покойный отец и родная мать. Кирари непроницаемо изучает напрягшуюся девушку и снова опускается к своим бумагам. Она вспоминает о своей семье, почти безвозвратно ушедшей и потерянной среди непонимания, предательства и обстоятельств. Невозвратимое счастье, приевшееся одиночество. — Хорошо, мы закончили, — холодно заканчивает Кирари и встаёт, провожая гостя, как того требуют нормы этического поведения. С улицы раздаются веселые выкрики и звон глашатайских колокольчиков: привычное собрание людей для объявления чего-то важного. — Кажется, там намечается что-то интересное, — замечает Саяка, решая для себя послушать последние новости или слухи. — Присоединитесь? — Нет, не люблю шум и лишнюю суету. — Тогда я пойду, — Саяка всё ещё недовольна бестактным вопросом Момобами о сестре. Она почти покидает лавку и, по совместительству, дом Момобами, когда поворачивается и смотрит прямо в гетерохромные глаза. — И кстати... очень советую вам изучить вопрос о личном пространстве во всех его смыслах. Через секунду Саяка вылетает из дверей, не заметив удивления Кирари, и спешит по улочке прочь. Может, ей и не стоило этого говорить, но терпение Саяки достигло своего предела: всё утро Кирари не давала ей продыху, из-за чего Игараши в который раз была на грани позора со своими абсолютно незнакомыми чувствами и реакциями. Момобами что-то делает с ней, и девушка надеется, что больше не будет вести себя так, как это было сегодня, — она любит, чтобы всё в её жизни было под контролем. Конечно, Саяка совсем не глупа и понимает, о чём могут говорить все эти небольшие признаки: желание дружбы, познание нового, любовь... Да, ей действительно очень интересна Кирари, но она даже и мечтать не может о том, чтобы хоть каким-либо образом быть вместе с ней. Во-первых, Кирари, как и она, была девушкой, и пусть в их обществе встречались романтические отношения между мужчинами, то с женщинами дело обстояло гораздо сложнее, как бы её ни пыталась переубедить однажды Мэри, которая открыто флиртует с любым понравившимся ей человеком, игнорируя его пол. Во-вторых, вероятность того, что Кирари заинтересована в ней таким же образом невероятно мала по личным расчётам Саяки: другая девушка была более образованной, богатой и культурной; Игараши кажется, что только в какой-нибудь другой жизни Кирари могла бы выбрать её в качестве объекта интереса. А в-третьих, Кирари груба, бестактна, нечитаема и непознаваема. Это большой риск. Насколько он оправдан в её случае? Бесполезные мысли. Саяка хлопает себя по щекам и вливается в толпу, собирающуюся на площади. Нет смысла вести постоянные размышления о Кирари, которые уже превращаются в топтание на одном месте. Людей слишком много, некоторые даже отрываются от обеда, чтобы услышать и увидеть всё самолично; Саяке не удаётся пройти далеко, но она останавливается так, чтобы было видно помост, на котором уже стоит их местный и самый прославившийся в городе вещатель: низенькая девушка по имени Руна, которой каким-то образом всегда удавалось узнать самые свежие и интригующие новости. Руна держит в руках ветхого вида бумажку и поправляет в ней что-то угольком, постоянно поднимая голову и проверяя количество собравшихся. Эта девушка была одной из немногих, кто умел читать и писать в их городе, и Саяка гордилась, что тоже владела этими полезными навыками. — Внимание..! — Руна пробно кричит в рупор, обычную плотную воронку, и толпа затихает, готовая слушать. — Внимание! Сегодня мы объявляем девятнадцатый сезон охоты! — Люди дружно хлопают и кричат, Руна даёт им немного времени, прежде чем поднять руку, призывая к тишине. — Как вы знаете, охота – важная часть нашего с вами существования! Снега окончательно сошли, и теперь мы можем готовиться к пополнению общего городского запаса, а вы – идти в леса и запасаться дичью! Одобрительный мужской гул наполняет площадь, и Саяка радуется вместе с остальными: хэрр Саотоме будет очень счастлив услышать об этом, а Мэри точно будет проситься вместе с ним и получать отказы – Саяке и Микуре вновь придётся утешать бедную девочку. — Итак! — Руна вприпрыжку ходит по платформе и продолжает. — Я, как и всегда, готова представить вам охотников нового сезона, отобранных специально! Через полгода они обеспечат нам шкуры, мясо и шерсть на зиму, а сейчас у них будет целое лето, чтобы тренироваться! Снова поднимается шум, парни и мужчины делятся дразнящими толчками, девушки и женщины застенчиво аплодируют, а Саяка пытается пробраться ближе, чтобы увидеть назначенных охотников. — Внимание! — Руна разворачивает свой список. — Мибуоми Аой! Сузуи Рёта! — Молодые парни поднимаются на платформу с другой стороны от толпы – Саяка предполагает, что там находятся и остальные охотники. Её мысль подтверждается, когда один за другим выходят статные и крепкие мужчины. Ещё с два десятка имён произносит Руна прежде чем поправить рупор, приближаясь к последнему имени. — И в этом году у нас особый участника. Девушка, если быть точнее... Слова Руны тонут в удивлённых вздохах и вскриках, и она удовлетворённо наблюдает за возникшим хаосом: такие реакции были её любимыми. Саяка же растерянно смаргивает несколько раз. Девушка? — Итак, позвольте представить вам... Саотоме Мэри! Возникает необыкновенная тишина, когда маленькая Мэри не торопясь встаёт в один ряд с охотниками и расправляет плечи с максимально серьёзным выражением лица. Толпа шокирована, но два крика первыми нарушают возникшую неловкость: — Мэри?! Саяка приподнимается на носочках в поисках вторившего ей человека и замечает рыжую макушку Микуры, которая уже упрямо пробирается вперёд к помосту – девушка решает идти за ней во избежание лишних проблем. Ох, чёрт. Мэри на сцене едва удерживается от побега, сохраняя всеми силами смелый вид, когда Микура приближается. Саяка пропихивается через ряды людей, понимая, что не успевает остановить неизбежный конфликт. Микура никогда не церемонилась в делах, касающихся проделок Мэри, и сейчас Саяка боится представить, что они вдвоём могут устроить на виду у всего города. Микура может отругать младшую сестру, а Мэри в ответ – закатить истерику. Они, вечно не соглашающиеся друг с другом, точно рассорятся. Ох, чёрт. Когда Саяка, наконец, забирается на помост, то впадает в недолгий ступор, после которого подходит к сёстрам: Мэри стоит с виновато опущенной головой, игнорируя непонимающие и, местами, насмешливые взгляды охотников, пока Микура, на удивление негромко, отчитывает сестру. Толпа всё не утихает, и Руна даже не пытается разогнать их, получая неимоверное удовольствие от разворачивающейся драмы. На фоне гудящих криков Саяка вглядывается в сестёр, отмечая скованность Мэри и тревожность Микуры: что ж, Садо имеет полное право переживать. — Что всё это значит? — На грани беспокойства и злости шипит Микура. — Как тебя вообще угораздило? Отец будет зол! А как же мама? Ты подумала о её здоровье? Микура продолжает ругать Мэри, а Саяка крепко задумывается: место на охоте – это большая честь в их городе, семьи охотников становились всеобщей гордостью, и сами охотники получали неплохой заработок, будучи очень уважаемыми людьми, становясь вровень с незаменимыми лекарями; почти все добиваются этого места годами, тренируясь с самого детства в семьях, промышляющих охотой. От этого места нельзя отказаться, как и нельзя было его так просто получить. Тогда каким образом туда попала Мэри? Саяка прокручивает в своей голове последние разговоры с Мэри, вспоминая новых лошадей и ружья на их дворе сегодня ранним утром – как выражалась Мэри, это были её победы в новых играх с Юмеко. Эти азартные игры – недавнее увлечение сестры, с которым их семья борется до сих пор: Мэри не способны переубедить ни наказания, ни запреты, ни угрозы – Саяка даже видела, как однажды хэрр Саотоме дал Мэри пощёчину в порыве эмоций, но это только ухудшило ситуацию. Они ничего не знали об азартных играх, ловя только слухи из города, Икишима Тэтсуо хранил гробовое молчание, Мэри продолжала делать, что вздумается. Им пришлось смириться с этим, как с пугающе растущей кучей денег и других ресурсов, за которыми в обычной ситуации уже объявили бы поиски. Конечно, это настораживало, но теперь дело становится опасным: охота не щадит никого, и любой дурак знает, насколько высок риск не вернуться с диких непроходимых, а главное – проклятых, лесов. Ох, чёрт. Саяка молча отодвигает раздражённую Микуру и мягко поднимает лицо Мэри за подбородок трясущимися руками: — Это ведь был твой выигрыш, не так ли? — Очень тихо спрашивает Саяка, и Мэри вздрагивает, выдавая себя. — Ты хоть понимаешь, что всё это значит..? — Голос Саяки срывается, и перед её глазами вспыхивают, как отголоски прошлого, всполохи огня, слышатся свисты стрел, чудится запах горящего мяса... девушка отшатывается, и Микура подхватывает её сзади. — Неужели ты забыла? Ты же не могла забыть, Мэри, — бормочет Саяка, хватаясь за голову. Мэри сочувственно тянется к ней, но Микура грозно косится в её сторону, и девушка отступает. Она внимательно смотрит на сестёр, ища в них злость, обиду или презрение, но находит лишь беспокойство и испуг. Стыд захватывает её, но она вспоминает обещание, данное им много лет назад. — Саяка, Микура, я пойду на охоту. Я заслужу уважение. Я стану главой семьи, — её голос крепчает с каждым словом, люди вокруг словно исчезают, оставляя её наедине с сёстрами. — А значит, я смогу защитить вас. Они разделяют молчание, не находя слов, и Мэри устало вздыхает: она хочет подойти к старшим девушкам, но Микура всё ещё насторожена, а Саяка растеряна. Они не поймут её сейчас. Она должна оставить их. — Я буду дома вечером, обещаю, — говорит девушка умоляющим тоном и не получает никакой реакции. Бесполезно. Мэри смотрит на разбитых сестёр, разворачивается и спрыгивает с помоста, убегая прочь от шума толпы, от нахлынувших воспоминаний, от непонимания и собственного разочарования. Всё, что ей хотелось, – быть достойной её семьи, доказать свою самостоятельность, стать полезной, исполнить обещание, и что подошло бы лучше, чем великая охота? Именно поэтому она спровоцировала Киватари на игру и высокую ставку, именно поэтому она вышла на этот чёртов помост перед толпой людей, именно поэтому она готова к осуждению. Она сделает всё, чтобы обеспечить Микуре и Саяке счастливое будущее даже в их захудалом городке. Ноги приносят Мэри к знакомому дому, и она делает несколько глубоких вздохов после бега. Девушка потирает шею, обдумывая свои действия в течение пары секунд, но она не любит сомневаться, поэтому бьёт короткую серию из стуков в исцарапанную дверь. Ей нужно высказаться, ей нужно получить совет, ей срочно нужны объятья и... — Привет, Юмеко, — хрипло говорит Мэри, когда дверь открывается и её встречает взволнованная девушка, — можно зайти?

***

Солнце низко светит над горизонтом, даря багровый закат всем работягам, возвращающимся домой. В городе царит вечерняя суета: распродаются последние товары на рынке, закрываются лавки, постепенно открываются питейные и развлекательные заведения. Она никогда не любила города за их равнодушие и скоротечность, но здесь всегда было столько вкусностей, что она не может удержаться. Она меняет внешность одним взмахом руки, принимая оболочку какой-то съеденной пару лет назад души, и заходит внутрь оборонительных стен Вальдорфа – её сущность тут же чует несколько сильных запахов: разочарование в ком-то близком, страх за жизнь, желание причинять боль. Она тянется за последним, предвкушая жестокую расправу над тем, кто покусился на её территорию. Она идёт вдоль стен, неприметная и терпеливая. Запах становится ярче и оседает на языке сладкой кровью. Слюни наполняют её рот, когда она облизывается и заходит в один из переулков: там тихо, слышны только ровные отголоски ударов, да тихие всхлипы. Она на месте, и перед ней – типичная картина: невинный ребёнок, жестокий отец. Цикличность поколения, проецирование проблем на своих детей, вымещение обиды, копившейся годами, на ком-то, кто не способен дать отпор. Она положит этому конец. — Думаю, вы можете прекращать, — они вдвоём оборачиваются на её голос, и она чувствует, как эмоции мужчины усиливаются, – она едва может держать себя в руках. — Эй ты, сучка дранная, свалила отсюда, пока не оказалась на месте этого сопляка! Она медленно подходит ближе и останавливается напротив мужчины. — Ты чё, глухая?! Пошла прочь! Его лицо так сильно искажается в гневе, что она не может не насладиться этим безрассудством. — На колени, — шепчет она, и глаза мужчины отливают алым: он валится с ног, словно подкошенный. — Закрой свой рот. Она упирает носок обуви под подбородок шокированного человека: его злость сменяется страхом, он не может вымолвить ни слова. Она готова ударить его, когда чувствует толчок в бок. — Не трогайте его, пожалуйста, — мальчик упирается маленькими руками в неё, — не надо. Он чует от этой девушки опасность – сильнее, чем когда-либо от своего отца, – и не ошибается: она хватает мальчика за горло и поднимает его так, что он перестаёт чувствовать землю под ногами. Её взгляд безумен, переливающийся между фиолетовым и алым, но он так хочет освободиться. — П-пожалуйста, н-не надо, — мальчик вырывается из её рук, раздирая себя шею чужими ногтями, — мне больно..! Смелый и вежливый. Жаль только, что так мал. — Не переживай, малыш, — она слегка раскрывает рот, и в это же мгновение ребёнок успокаивается и ослабевает: его душа, маленькая и светлая, быстро поглощается ею, — боли больше не будет. Она опускает безжизненное тело и разворачивается к трясущемуся от страха мужчине. Презрение наполняет всё её существо, и она снимает маскировочный облик, зная, что её настоящая внешность окажет более пугающий эффект. Хотя она знает, что этот человек уже сломался, не пережив, по сути, ни одной пытки. Она разочарована. — Твой сын был куда лучше тебя, — мужчина что-то бормочет и умоляюще опускает голову, чуть не расшибая её об землю. Жалкое зрелище. Она взмахивает ногой и бьёт ею точно в висок. Короткий хруст, и крик мужчины обрывается на окровавленных губах. Она даже не хочет брать его душу, поэтому возвращается к телу мальчика и опускается на корточки, наколдовывая маленький букет вереска. — Спи крепко, маленький герой. А после не остаётся ни её, ни любого намёка на её присутствие, – лишь двое мёртвых да вересковые цветы. Солнце опускается за горизонт. Охота началась.