Кузнечик

-… И повтори дома этот этюд, пока не отработаешь начало, в следующий раз надо будет сыграть и уже начать новое разучивать, для конкурса, а то не успеем. — Хорошо. — покорно кивнул Марк. В его голове мучительно отсчитывались секунды до желанного избавления. — И посмотри внимательно "белого клоуна", хотя бы почитай, чтобы потом время не тратить. — Хорошо Эльвира Пална. — терпеливо отозвался Марк. — Ну все, можешь идти. Стараясь не выдавать движениями насколько он рад, что каторга закончилась Марк собрал ноты, спрятал в чехол тяжеленный баян и попрощался. Вылетев из кабинета как щенок услышавший шорох поводка для прогулки Марк улыбнулся однокласникам. — Ну что, готов? — Азартно спросил Лёша. — А ты? — задорно спросил он бросая другу пенал — Чур сегодня я кидаю! — Миша выхватил пенал из Лешкиных рук. Все трое побежали по коридору на галерею, где остался, за ажурными коваными перилами Миша. Остальные участники игры сбежали на пролет ниже по длиннющим лестницам жмущимся к стенам и едва успев притормозить, выбежали на широченные ступени сплошной лестницы следующего пролета. — Ловите! Пенал полетел вниз. Мальчишки на лестнице бросились за ним на перегонки, кто быстрее поймает, и Марк с ликующим возгласом схватил пенал с Хагги-Вагги на лету подпрыгнув как кузнечик. Откуда-то доносилось играемое на фортепиано раз за разом «зелененький он был» и «представьте себе представьте себе, не трогал и козявку» За игрой время летело незаметно. Мимо проходили остальные ученики класса сольфеджио. Троица мальчишек продолжала перебрасываться, пока их наконец не позвали в класс. Марк поторопился. Ему нравились и Алевтина Алексеевна, учительница нотной грамоты, и простые понятные правила. Единственное что ему не нравилось на занятиях — это Маруся. Маруся была рыжая, противная и зазнайка. С первого же занятия они пытались тянуть руки один другого выше, выскакивали вперёд друг друга с ответами, и с ликованием обличали невежество друг друга. Если одного спрашивали вместо другого, этот другой сердито косился на счастливчика, и злобно сопел. И если эта Маруся отвечала первой, то непременно затем косилась на него, задрав нос. Одним словом — настоящая гадина. И учится на гитаре, вечно таскает её с собой на занятия. Тоже мне, королева! На сегодняшнем занятии предстояла контрольная. Затаив дыхание Марк ждал результатов, и самодовольно покосился на Марусю, когда Алевтина Андреевна, сказала что у него на один правильный ответ больше. Так то! Он с гордостью протянул дневник для оценки, и любовался яркой пятеркой, напротив предмета, та грела руку даже когда он захлопнул дневник. — А у тебя пять с минусом! — сказал он Марусе проходящей мимо. — А у тебя дневник некрасиво подписан! — Неправда! — обиделся Марк, и всмотрелся в кривовато, но старательно выведеное на обложке «дневник Тимовеева Марка Владленовича». — Рассаживайтесь по местам скорее, нам надо ещё много успеть! — поторопила всех Алевтина Андреевна. Как только их отпустили Марк попрощался, вновь хватаясь за пенал и убегая из коридора. Краем глаза он заметил, как Маруся подходит к учительскому столу. Подлиза! — Теперь я кидаю! — крикнул Лёшка вставая на галерею. Остальные ребята всей гурьбой побежали вниз, кто домой, а кто-то с ними, побросаться. Маруся вздернув нос прошла мимо. Ну и ладно, они всё равно не собирались её звать. Они с визгом и топотом носились по лестнице, ловя и прыгая, иногда сталкиваясь, и лн совсем потерял счёт времени. — Марк! Я сколько раз говорила не бегать по лестнице, расшибешься! Пенал шмякнулся где-то в углу непойманым. Марк испуганно вжал в плечи голову. — Хорошо, ба. Извини. — Извини! А если бы ты шею сломал? Бери рюкзак и пошли домой, сейчас же! Чтобы больше я таконо не видела! Марк вздохнул, и подхватив рюкзак грустно помахал Лёшке, пока бабушка тащила его вниз, к выходу, к дому. Там дома, ждут уроки, и придётся снова заниматься, и заниматься и заниматься… Как же этот баян надоел! Сказать об этом было страшно. Бабушка очень радовалась тому, как хорошо у него выходит. — Маркуша, ты прямо как папа. Он так порадовался бы, что ты теперь играешь на его баянчике… — говорила бабушка смаргивая навернувшиеся на глаза слезы, всякий раз после конкурсов. После этого Марку становилось не по себе. Становилось, если сказать честно, стыдно — за то что он так не любит музыкалку и старый «этюд». Потому что ведь папа обрадовался бы, если бы видел что его сын занимается и любит игру на том же инструменте что и он… Если бы был жив. И Марк занимался, прилежно и дисциплинированно, вот только не любил инструмент ни капли. На свою беду он неосторожно обнаружил ловкость рук и слух, и Эльвира Падловна вцепилась в него заставляя разучивать новые и новые номера для конкурсов, а бабушка сажая его дома перед нотами с инструментом доводила его исполнение до совершенства, пальцы до изнеможения, а душу до белого каления. *** Было тихо. Слышалось похрапывание бабушки в соседней комнате и тиканье часов. В кромешной темноте, Марк тихонько вылез из постели испуганно зажмурившись от скрипа деревянной кроватной рамы… Была уже ночь. В темноте сияли белые клавиши и басы, на клавиатурах стерегущих его баянов. Казалось, один неверный шаг, и те звучно завизжат подняв бабушку которая после папиной смерти привезла их с Гороховой. Но он уже их не боялся. Не боялся и тени от веток, и стука прутьев в окно… Самих по себе. Были вещи пострашнее бабайки под кроватью. Раньше он пугался, и думал — что если по дому будут ходить призраки? Дедушкин, или дядин? Или даже папин? Что если они его не узнают? Почему то это казалось страшнее всего. Что они пройдут мимо, что и дела им не будет до того что он скучает... Он тихонько прокрался и вытащил из своего тайника внутри стола конверт, и забившись поглубже под столешницу до самой стенки достал оттуда фотографии. Тайник его ни разу не подводил — с передней и боковой стороны его отгораживали деревяшки, а с внутренней — стена. Там он и прятал свои сокровища. Единственные фото мамы, которые у него остались. Остальные бабушка порвала и выкинула, или сожгла. В её альбоме было много фото с отрезаным краем, на которых был только отец. Фото, на которое он смотрел теперь, подсвечивая фонариком, запечатлело родителей вместе. Они счастливо улыбались друг другу, отец играл, а мама, наряженная в костюм новгородской крестьянки, танцевала с другими тетями, наряжеными так же. И он помнил, ярко помнил тот день, когда это было снято, когда мама была красивой и нарядной, такой непривычной и яркой в расшитой красными узорами рубахе и сарафане… Помнил как папа переставляя его пальцы по клавишам и басам показывал как играть самые простые сочетания. И он сидел у отца на коленях и думал, как же это здорово, вот так играть, и смотреть на улыбающуюся им маму… А не на недовольную Эльвиру Падловну, которая его останавливает и в пятый раз просит переиграть начало. Марк взглянул на следующее фото. Горло сдавило от подступивших слез, и в носу защипало. На фотографии он, совсем маленький, сидел у мамы на ручках, и она прижимала его к себе стоя на фоне петропавловки… Он с трудом сглотнул. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы мама обняла его. Чтобы снова прижала к себе. Чтобы как раньше могла обнять его и защитить, от школы, от бабушки и её бесконечных правил… А даже если и нет, она бы просто обняла и прижала его к себе, и гладила бы по волосам, как совсем маленького. Он прикрыл глаза чтобы не плакать, и стал придумывать, где может быть мама сейчас. Он каждый вечер перед сном придумывал что она делала, хотя совсем ничего не знал о том куда она исчезла вскоре после папиной смерти. Просто исчезла и всё, не забрала его из садика… Бабушка говорила, что она просто его бросила, потому что «профурсетка и ребёнок ей не нужен», но Марк не верил ей. Может быть мама болела и лежала в больнице. Или потеряла память пока была в другой стране?.. А может быть она узнала, что-то шпионское и важное, и теперь за ней охотится пентагон? Или она должна полететь в космос?.. Он придумывал, и даже самые фантастические версии вроде машины времени, которую она придумала, чтобы вернуться в прошлое и спасти папу… Даже они были правдоподобнее чем то, в чем пыталась убедить его баба Тома. Потому что мама ведь не могла, просто не могла исчезнуть просто так. Даже папа не исчез. Была могила, и был кованый крест… А от мамы остались только эти недобитые фотографии. Будто её и не существовало нигде кроме его воспоминаний, как будто сам он был порождением сновидения. И не было никого вокруг, кроме бабушки — кто мог бы сказать что-то о маме. А бабушка хотела забыть её как кошмар, всякий раз говоря ему строго, что он сам должен понимать… Он не понимал. С тем же упорством, с которым не понимал, зачем он должен играть на баяне просто потому, что у него это хорошо получается. Он спрятал фото в конверт, выключил фонарик, и спрятался, заплаканный, под одеяло, всё ещё думая о маме. О том что у неё всё хорошо, где бы она ни была. Что однажды она вернётся. Что может быть однажды она придёт на концерт, и будет смотреть на него, играющего, так же восхищенно как на папу… А потом он подойдёт к ней и обнимет, и больше никогда-никогда не отпустит… *** Лёшки не было, а Мишка заболел. Марк взглянул на пенал, вздохнул и поплелся, по длинной лестнице со скользкими ступенями вниз, к стене, ждать следующего урока. Сидела, на возвышении у стены Маруся. У неё были косички с белыми бантами, а в тонких руках она держала огромнющую гитару. Сев неподалёку он скучал, и смотрел, что Маруся пытается натренькать. Из дальних кабинетов доносились самые разные обрывки мелодий, теряясь эхом здесь, на лестнице, в этом огромном пространстве… — А что ты разучиваешь? — наконец не выдержал он — Ты таких не знаешь. — фыркнула девочка — Я поэтому и спрашиваю. — пояснил Марк, чувствуя себя дураком. — Я играю «на заре ты её не буди» — Я такую не знаю. — Я же говорила что не знаешь. — девочка закатила глаза. — Я просто учусь играть на баяне. Как думаешь, эту песню можно переложить на баян? Маруся уничтожающе на него взглянула. — А я бы хотел научиться играть полечку на гитаре. — Ну попробуй — Маруся заносчиво протянула ему свой инструмент — только если расстроишь сам будешь настраивать. — Правда можно? — Играй! Или передумал? — подначила Маруся, как-то коварно щурясь. Марк чуял издевку, но не мог понять где та прячется. Тренькнув пять нот польки он сбился. Маруся фыркнула. — Ты ничего не сможешь подобрать. Ты и на гитаре играть не умеешь! — А ты не умеешь на баяне! — А я и не хочу не нем уметь! На нем только алкоголики в деревне играют! — А я тоже на нем не очень то хочу! — Ну и зачем ты тогда в школу ходишь? — А ты зачем? Я все знаю, тебе твоя гитара тоже не нравится! — Это полезно для эстетического воспитания! — Это тебе мама сказала? — Да! — Значит твоей маме всё равно что тебе не нравится! — Так же как твоей бабушке! Они сердито раскрасневшись смотрели друг на друга. Маруська была противной, но марку вдруг стало её жалко. — А на чем тогда тебе нравится играть. — Не скажу. — Давай я тебе скажу, а ты мне? — хитро улыбнулся Марк. Маруся тоже с хитрым прищуром улыбнулась. — Ну скажи. Наверняка скажешь что фортепиано! — А вот и нет. Я хочу на гитаре! И на барабанах. — Ты что, хочешь рок играть? — округлились глаза у Маруси — Нет. Просто нравится. И ритм мне нравится держать. А тебе? — А я хотела бы играть на флейте. Она так красиво звучит… — А ты можешь научить меня. — А что мне за это будет? — А я… Я тебе флейту подарю. И ты тоже сможешь учится. — И где ты флейту возьмёшь? — У меня от папы осталась. — Но он же не отдаст. Марк вздохнул. — Папа умер. А флейта всё равно валяется. Маруся смутилась. — Ладно. Давай. Только всё честно, ладно? Клянись сердем матери! — Обещаю. — кивнул Марк. — Только и ты меня учи. — Хорошо. — Маруся хитрюще как лисенок улыбнулась — Знаешь что такое акорды? — Знаю! Это… — Марк! Маруся! Вы почему не идете, Занятие началось! — крикнула им Алевтина Андреевна, и они наперегонки поспешили наверх, по крашеным маслянной краской ступеням чтобы так же наперегонки отвечать о ладах, тональностях и гаммах. … Поднимаясь по лестнице Тамара Павловна застала внука увлеченно тренькающим кузнечика на гитаре, в компании хихикающей щекастой девчонки, рыжей, и безобразно конопатой. — Маркуша! Ты зачем у девочки гитару забрал? — Бабушка! А можно мне на гитару тоже ходить! Маруся говорит так можно. — Не знаю. Я спрошу у Эльвиры Павловны. И посмотрим на твои оценки. — Ну пожалуйста. — Ну хорошо, на следующий год поглядим. Но это не повод отлынивать от уроков, и не надейся! — Спасибо бабушка! — Марк вернул гитару рыженькой, и сбежав по ступенькам бросился благодарно обнимать бабушку. — Маркуша. Ну ты чего, сладкий мой. Иди возьми рюкзак и домой пойдём. — До послезавтра! — крикнул он подбегая к девочке и хватая портфель. — Пока! Только не забудь! — та улыбнулась ему. — Ладно! На лестнице бабушка три раза одернула Марка, который спускался вприпрыжку, грозя что тот сломает шею если не прекратит, но на улице ему было уже все равно. Он шагал, подскакивая от радости и про себя пел «в траве сидел кузнечик, совсем как огуречик, совсем как огуречик…»