О праздниках, лисах и путанице

— А это правда, что у тэлери девушки сами выбирают себе мужа? Финдэ замедлил шаг, опуская взгляд на макушку ребенка. — А не у тэлери? — поинтересовался с любопытством, которое отличалось от совсем искреннего, конечно, но едва ли это услышит кто-то, кто не знает его, Финдарато, достаточно хорошо. Продолжил страшным шепотом: — У нолдо тот, кто вознамерился стать мужем, выходит на прогулку и просто похищает ту, кто ему понравится? Запирает дома, изредка выпуская в сад, и снисходительно глядит, как родственники бедняжки орошают слезами его порог? — Да ну что ты такое говоришь! — Птицы уживаются в небе, и орлы не думают, что чайки чем-то плохи, а ласточки не скажут орлам, что крылья у них некрасивые, а носы — горбатые, и вообще нечего вить гнезда так высоко, — заметил Финдэ, и сразу подумалось, что из этого вышла бы красивая успокаивающая душу песня. Для тех, кто наслушался глупых ласточек. — Угу, — не впечатлился Тьелкормо. Потрепал Хуана по холке. Хуан шел рядом, игнорируя их обоих. — Вот и Кано сказал, что обычаи каждого народа хороши и интересны, и что не моё дело, как там кто живёт. А чего вы друг в друге-то застряли, а? — А не знаю. Мы хотели ненадолго, а потом выяснилось, что назад не получается, а Ирмо сказал — веселитесь, это загадка не для вас. Нет, ну когда еще, скажи, Майтимо потанцевал бы у огня босиком! Он кивнул в сторону, где на широкой, залитой светом поляне босая девушка — о, Финдэ ее помнил, это же он обещал ей этот танец! — кружила за руки Майтимо. — Он что, — Тьелко встал как вкопанный и дёрнул Финдэ за рукав, — он женится на ней и уйдёт, да? И мы останемся одни? — Постой, постой. Чего? — Я не хочу один воспитывать Курво! Хотя если они даже друг другу понравятся, это же ты на ней женишься, не Майтимо же? А если он её полюбит, что тогда? — И глаза у него немедленно наполнились влагой. Тьелкормо дернул головой и сердито добавил: — Я не понял, что ты там говорил про ласточек. Они ужасные лгуньи. Тихо рассмеявшись, Финдэ не стал объяснять, что танец — это действительно только танец, и если бы они женились на всех, с кем потанцевали, у них бы уже давно было по десятку жен, а у жен — по десятку мужей, и как бы это было возможно? — Почему же лгуньи? Они-то думают, они строят самые лучшие гнезда, где их детям тепло и безопасно, и летают они красивее всех, и вовсе нет нужды подниматься высоко, как орлы, чтобы всем было видно, кто тут летает выше всех других. И им правда не нравятся, какие у орлов носы! У ласточек вот острые и аккуратные, а клюв орла — это ужас один! Только орлы тоже могут думать, что ласточки — лентяйки, если не летают высоко, и гнезда у них тесные, потому что они не умеют строить других, и как им не стыдно! — Да нет же, они вечно говорят... Что видят то, чего не может быть. Вообще никогда не верь ласточкам, у них в одно… в одно ухо влетело, а в другое вылетело... Да нет, у ласточек же нет ушей. В общем, они не помнят, или перевирают, и если нужно точное — спрашивай дрозда. Или меня проси, чтоб я спросил, я сделаю. А орлы вообще совсем отдельно, они же Манвэ птицы, что он скажет — то и делают. Птицы все разные, их и сравнивать-то глупо. — Как ты хорошо рассказываешь! — искренне восхитился Финдэ. — Однажды обязательно возьми меня с собой в лес, хорошо? Ты говоришь о зверях, как о хороших друзьях, слушать тебя — настоящий подарок! И твои слова помогли мне понять, что птицы не годятся для сравнения. Или напротив, годятся очень хорошо, потому как наводят на мысль, что птицы умнее эльдар? Эльдар тоже выдумывают глупости про носы... А вот и груши. Точно ли твое сердце не желает их? Стол с угощениями ломился от полных блюд, и тут никого не было. Никого, кроме ненастоящего Майтимо, его младшего брата (не его) и огромной собаки. Они определенно не привлекут внимания! — Ладно, возьму, — Тьелко пожал плечами, но равнодушие его быстро сменилось детским азартом, когда он разглядел угощения по-настоящему. Взял яблоко в карамели, покрутил, засунул в карман, сгреб горсть мармелада, второе яблоко… Оглянулся, пояснил торопливо: — Я не для себя! И тут раздался голос: — Хорошо, что не для себя, Туркафинвэ Тьелкормо, а то я уж было подумал, что совсем плохо тебя воспитал. Вот, скажем, если примерному эльда велели оставаться дома, что он делает? А старший брат его почему не ведёт его к отцу? Финдэ медленно, еще надеясь, что ему показалось, обернулся, но ему, конечно же, не показалось. Дядя Феанаро смотрел на него так, словно он только что оскорбил все, что ему дорого, и станцевал еще вдобавок дурацкий танец. — Пропадаешь весь вечер, — уронил дядя, — причём с каким-то... Ладно, ветер и ветер в голове, выветрится ещё. Но что это за сцены перед Нолофинвэ? О чём вы там спорили? Почему именно... перед моими дражайшими братьями, — прозвучало худшим оскорблением, и дядя припечатал тихо, почти неслышно: — чтоб их. Нельяфинвэ, ты не слушаешь? Ох, только бы Майтимо не появился сейчас, пока дядя еще не накричался! — Я слушаю, отец, — ответил Финдэ, ощущая запрыгавшую в груди искорку смеха. Ей надлежало там и сидеть, а ему — смотреть дяде в глаза, что он и делал. Вряд ли Майтимо стоит, потупившись, когда его отчитывают. — За ту сцену мы уже принесли извинения и Нолофинвэ, и Арафинвэ. Я приношу их и тебе. Прости, что тебе пришлось выслушать недовольство Нолофинвэ. Я не отвел к тебе Тьелкормо, потому что он был голоден и все равно не смог бы ничего осознать и усовеститься. Стоит ли спросить у дяди, как прошел его вечер? Нет, он наверняка сочтет это дерзостью: вечер ужасен, иначе и быть не может. Хотелось подмигнуть замершему Тьелко, но трудно смотреть в глаза разгневанному дяде и подмигивать кузену. — Скажи-ка, Турко, взрослый ты или не взрослый? — Взрослый, — Тьелко опустил голову. — Ну, а раз взрослый, почему я не могу на тебя рассчитывать? Где ты был, как ты прошёл, как ты выбрался вообще? — Со мной был Хуан. — Ну надо же, и он тебя не остановил? Может, тебе и вовсе не нужна собака, а? Хуан был тут же, рядом, и даже он посмотрел на дядю Феанаро осуждающе. Ткнулся носом в ладонь Тьелко. — Нужна! Конечно, мне нужна собака, папа. — А что ж она не учит — как ты там клялся, ответственности? — Я ответственный! Я просто хотел к Майтимо, и послушать песни, и ты сам говорил, что меня возьмёшь! Вот оно. Может, если бы рядом был Майтимо — он перебил бы раньше, но теперь уже поздно. "Извини, — прилетела мысль, вся будто подернутая слезами, дрожащая, — прости, что тебе приходится на всё это смотреть". — Усовестится он, — фыркнул отец, — как же. Что он там осознает, кроме того, что если нарушить запрет, то брат прикроет и накормит яблоками? Мда. Я-то думал, мои сыновья... Нельо, ты старший, вот скажи тогда, что ты его к сластям-то тащишь? Пойдём-ка, — дядя кивнул Тьелко, — умоешься, молоко и хлеб. Не трогает никто твою собаку. И ты давай с нами, — кинул Финдэ, — наплясался уже. Навеселился с дядюшками. "Ну что ты, — первым делом послал мысль Финдэ, постаравшись сделать ее похожей на улыбку, — разве стыдно видеть заботу, даже если кто-то сердится? И я никому не скажу". От дяди Феанаро тянуло жаром, не настоящим, но все равно ощутимым. Как интересно он, оказывается, злится. И как все-таки несправедливо — не возразил ведь, что ничего не обещал, значит, в самом деле обещал, а потом недосчитался, уходя на праздник, еще одного сына. Вот это история. И каков же дядя Нолофинвэ, что нажаловался! — Я буду осторожнее впредь, отец, — пообещал не Финдэ даже, а та смешинка в нем, — никакого больше веселья. И я скажу Финдарато, что не в силах ничего поделать с его легкомысленностью, пусть лучше с ним возится Финдекано, он не будет забывать напоминать ему про манеры... И про обувь в танцах. Я не припомню, чтобы ты обещал Тьелко взять его с собой. Он выдумывает, да? — Не передёргивай. Когда это я запрещал веселиться насовсем? Не на этот праздник, вот и всё. Да и ты раньше не проявлял склонности к безумным танцам. А Тьелко... Дядя посмотрел на младшего, который вытирал теперь лицо рукавом, и закатил глаза. — Турко, платки для кого придумали? Откуда-то Финдэ знал, что в кармане у Майтимо найдется платок, и платок нашелся, ткнувшись в ладонь аккуратным вышитым уголком. Он замедлил шаг, чтобы наклониться и вытереть слезы Тьелко: отличный шанс скрыться от взора дяди и подмигнуть кузену. "Смотри, Тьелко: он точно вспомнил, что обещал тебе, и ему стыдно. Не грусти". — Я понял тебя, отец, — отвечать было легко, как будто игра шла как нужно. — Но я подумал: если на праздник кого-то из нас будут приходить гости и не желать веселиться, и даже больше — скорбеть и злиться, лучше бы они совсем не приходили. — Нет уж, лучше бы приходили. И выказывали уважение. Что мы и делаем. Поэтому мы общих праздников и не устраиваем, чтоб никого не вынуждать к веселью там, где его и быть не может. Думал, ты-то знаешь. Послушай, Нельо, да ты влюбился, что ли? Тьелкормо поперхнулся: — Ни в кого он не влюблён, правда же, Майтимо? Он просто понабрался от Финдарато. — Правда, — подтвердил, спрятав веселье, но все равно оно просачивалось, как вода меж пальцев. — Это Финдарато там выплясывает с двумя девами, не я. Стало спокойнее, словно затихла бурная река. Ворчала ещё, перекатываясь по камням, но уже не хлестала по ним. И все-таки, неужели дядя не догадается? "Майтимо, в какой дом ты хочешь сегодня вернуться?" "В свой, младшие без меня с ума сойдут. Вы где?" "Недалеко от медовых груш. Ты думаешь, это твой отец – третья фэа?" — О, с двумя даже? В детстве, помню, тихий был. Что, тоже хочется? — И вдруг без предупреждения хлестнул вопросом, и все бы ничего, если бы не пристальный взгляд, пробирающий до костей: — С кем ты говоришь сейчас? – С Финдарато, – ответил вслух и замолчал. Если бы игру нужно было поддерживать, он бы продолжил болтать, но есть время для болтовни, а есть – для тишины, и пока не ответит Майтимо, верно последнее. — Что у вас за тайны с Финдарато? — Пристальность сменилась вроде бы простым недовольством, и дышать стало чуть легче. — То тебя от Финдекано не оттащишь, а теперь поглядите-ка. Вы что, поссорились? "Я не знаю про фэа, — ответил по осанвэ Майтимо, — но подмигни отцу, он проверяет. Я уже почти пришёл". Вот ведь дядя! Хитрец. "Так ты не хочешь, чтобы он знал? Кузен, мне нетрудно подмигнуть, я только что это сделал, но это как на охоте – нам лучше бежать за одним оленем, а не за разными! Ох, ладно, побуду пока тобой, если что, дядя потом будет выговаривать не тебе!" "Я не знаю, Финдэ. Я хочу сам его увидеть и потом решить, прости. Спасибо, что подыгрываешь”. "Не проси прощения, тебе ведь не за что. Твой отец – беспокойное море". Если подхватывать игру, то подхватывать целиком, и Финдэ нахмурился сразу же, как подмигнул. – Отец, – произнес почти с укором, вежливым, конечно, – что тебе наговорил Нолофинвэ? Мы не так уж много пили, чтобы с трудом различать осанвэ. Он порадовался возможности наговорить ерунды, вероятно! И, не сумев остановиться, вплел в грандиозный поток вранья ещё одну весёлую нить: – Сейчас придёт Финдарато, поэтому скажи мне... У меня получатся вести себя, как он? Это была нить про проигранное желание, которую он уже пытался вплести, и к этой нити сейчас прилагалось добавить в голос лёгкого недовольства. — Он всегда рад, — ответил дядя хмуро. — Так в этом дело? Вы поспорили? Всего-то? – Этот спор не на один вечер, – вздохнул он. Что-то в дяде заставило сердце сдаться и заболеть долгой неумолкающей болью, и все искры смеха не потухли, но сбежали. Финдэ оглянулся и кивнул подошедшему Майтимо. — Что значит не на один? А, светлой ночи, Финдарато. Не подскажешь, что там у вас за тайны с моим сыном? Арьо, то есть Арафинвэ, то есть твой отец сегодня был чем-то доволен как никогда. Не припомню, чтоб сам он так уж кидался в кутежи. Праздник уже заканчивался — шатры сворачивали, гасли огоньки. Отец был доволен? Финдэ задумался на мгновение, а в следующее послал мысль, как возмущённую птицу выпустил из рук: "Ты понял!" В ответ прилетела не мысль – смех, если его облечь в материю, из которой соткано все в осанвэ, и такое же возмущение: "Залпом!" Финдэ улыбнулся губами Майтимо. – Я рассказал про наш спор, – обратился он к настоящему Майтимо. Это протянутая рука, он может и оттолкнуть её, если захочет. – И знаешь ли, у меня получается изображать тебя лучше, чем у тебя – меня. Или ты хочешь сказать, я имею склонность к столь долгому мрачному молчанию? Майтимо словно метался между двумя тропами, и тропы становились друг от друга все дальше и дальше, метнешься так однажды – и на другую уже не вернёшься. – Это серьёзность, кузен, – сказал Майтимо. — Ну-ка постойте все, — сказал дядя Феанаро. Нахмурился, пригвоздил к земле тяжелым взглядом Финдэ. Стал еще мрачнее, зажмурился, вытянул руку. — Майтимо? И дотронулся до плеча настоящего Майтимо. До плеча как-будто-Финдэ. — Что случилось? Финдэ сглотнул. На месте стоять было сложно, неуютно, невыносимо. Ну вот же, дядя узнал, почти узнал. Это как игра “узнай голос”. Что же еще нужно сделать? Или третья фэа – не Феанаро? Что, если вся загадка – из тех, какие не решаются, а выдуманы только ради подвоха? "Кузен?" – позвал Финдарато, но Майтимо не ответил, и тогда Финдэ тихо сказал: – Я подержу Тьелкормо, дядя. И обнимите Майтимо. Я все вам сейчас расскажу. – Я сам расскажу, – голос у Майтимо был ровный до невозможного, и с отца он теперь не сводил взгляда. Тьелкормо дядя только перехватил поудобнее сам. – Рассказывай, – приказал резко. – Кто это сделал с вами? Почему сразу не сказал? Чего ты ждал? – Пауза повисла на несколько секунд, Майтимо и дядя смотрели друг на друга в упор, а потом дядя выплюнул: – Поиграть? Вам что, по три года на брата? Поиграть во что? – Мы хотели развлечься, – сказал Майтимо ровнее ровного, – но, видно, что-то спутали и теперь застряли. Только не злись, отец. Никто из нас... – тут он тоже покосился на Финдэ, – никто из нас не собирается никуда деваться. Свободная рука взметнулась и отвесила пощёчину. Хуан низко, тихо зарычал. Стало по-ночному стыло. Стоило спросить у Ирмо, что будет, если третья фэа все испортит. Они останутся в чужих жизнях навсегда? Или Ирмо и подумать не мог, что такое возможно. Сам Финдэ не поверил бы ещё мгновение назад, если бы не видел, как расцветает на белой коже след от удара. Казалось, он стоит над пропастью, и не ноги подведут его, а пропасть выползет и поглотит, и это так неправильно и ужасно, словно что-то пошло неверно в самом начале, в самом первом порыве ветра. Он шагнул вперёд, закрывая Майтимо и не узнавая бьющегося в груди чувства. Он его, наверное, и не испытывал прежде. "Не смейте так делать, – мысль была громче, чем могли быть слова, неслась стремительной лавиной. – Вы не узнали Майтимо сразу, так ударьте себя! Это разве не к вам он боится прийти за советом? Неужели трудно слышать душу, а не слова!" – Что бы ты понимал. Птенец. Отойди. Нашёлся тут непревзойдённый... слушатель душ. Врачеватель чужих семей. Что вы там спутали, Майтимо? Чем тебе собственное тело неугодно? Почему молчал? И никто из вас даже не подумал, чем рискует? Фэа не вода. Может чего-то захотеть, чего и сам не ждёшь. Майтимо, я жду. – Я же сказал, – глухо повторил Майтимо, – хотели поразвлечься. Трудно найти более непохожих. Извини, я подвёл тебя. Ты только... ты же не отчаиваешься, верно? Смеяться и плакать хотелось одновременно, а ведь это невозможно – Эру создал всех их с одним ртом, смеяться и кричать не получится. В этом, должно быть, и был замысел! В том, чтобы ты определялся. Мысль мелькнула и ужаснула его самого: хорошо бы Ирмо не вернул все, как было. Хорошо бы Феанаро, перегорев в собственной ярости, понял бы, что счастье – иметь рядом родственную фэа, а не тело с рыжими или светлыми волосами. Но какую боль это причинит Майтимо. Финдэ посторонился совсем немного, чтобы дядя мог видеть Майтимо, но если что... "Ты мог бы меня ударить?" – вот отец удивится вопросу. И правда удивился: "Ты что это?" Так ясно, так правильно пело в осанвэ его недоумение. – О чем вы спрашиваете, дядя? – он улыбнулся, чувствуя, как притихло в нем страшное чувство, требующее плохого. – Разве поможет вам "почему" вернуть все как было? Впрочем, Ирмо сказал лишь "третья фэа", и может, речь шла и не о вас. Эта фэа должна ведь сделать что-то важное. – Ах Ирмо, – протянул дядя, сощурившись на Финдэ. – Ты потому упёрся, Нельо, верно? Чтоб я не учинил скандал где там... в садах? Да ноги моей там с отрочества не было и не будет, можешь не бояться. – Нет, – Майтимо качнул головой, – Ирмо ничего не делал, отец. Я согласился сам. Мне ведь и вправду было интересно. – Сколько твой кузен уже учит магию? А если бы одна из душ не вернулась бы в тело никогда? А если они портятся от этого? Каждой душе – своё тело. А если бы... Бездомные души знаешь куда попадают? Сказать, куда? Было бы двое мёртвых в Амане – ты и мать моя! О, или трое, может, твой кузен туда же. То-то бы удивился Арафинвэ, то-то бы обрадовался. Ты... Вы оба... И ведь наверняка же мне не дали бы даже и подменить тебя собой на пути мёртвых! Что, они хотят, чтобы я просил снова? Хорошо, я попрошу. Лицо у дяди стало совсем бледное и совсем неживое, и в то же время искаженное мучительной гримасой. Гордость сплавлялась с болью. Хотелось зажмуриться, чтобы не смотреть. – Почему он? – выдохнул дядя. – Почему не я сам, если так нужно научить меня... чему-то? Ирмо не ответит, подумал Финдэ и сказал то же вслух, негромко – он и так услышал больше, чем ему предназначалось: – Это не то. Он только краем мыслей коснулся того, о чем говорил Феанаро, но как будто увидел это – пустоту и бесприютные души. Но Ирмо ведь не позволил бы ему сделать это, если бы пустота могла забрать их, его и Майтимо. Если она действительно есть, если она близко. Вся любовь Феанаро словно жила над этой пустотой. Цветы над бездной, тем ярче, чем ближе к... "Мне так жаль, Майтимо. Ему... Твоему отцу придётся искать отгадку, возможно, очень... Долго". Взывать к Ирмо было сейчас все равно что кричать в лесу. Ответит эхо. Но Финдэ все равно воззвал – иногда и эхо отвечает в лад. "Ирмо, фэа ведь не может ни с того ни с сего отправиться в никуда?" "Финдарато! – это было не эхо. – Ты слушал все эти годы меня или птиц?" – Поучи ещё меня, – огрызнулся дядя, и Финдэ вздрогнул. – Ох, валар. Вот поэтому и не люблю… А Арафинвэ, получается, всё сразу понял? Мда. Дядя как будто не знал про валар самое главное: что вопросов всегда будет больше, чем ответов, но ведь и детям не открывают все, из чего состоит мир, потому что запутает это сильнее, чем поможет. Ирмо говорил, бывало: могу сказать, только ты глазами похлопаешь и не поймёшь. Чаще не отвечал ничего, но ответы приходили, медленно и не все, но приходили. Финдэ пытался представить, как это: жить, считая, что каждое слово кого угодно из валар – насмешка, зло или испытание. И не смог. – У отца было нас двое перед глазами, – улыбнулся он. – И оба мы вели себя, как дураки. Он посмотрел на кузена. Удивительно все-таки, как их можно спутать. Сам он, Финдарато, едва ли бывал так напряжен. Тетива лука, готовая послушно натянуться, только где рука, что возьмёт лук. "Майтимо, тебе не плохо?" Майтимо ответил не осанвэ – взглядом. Посмотри на отца, Финдарато, говорил он, и ответь сам. Дядя, казалось, успел взять себя в руки. Обжег Финдэ взглядом и бросил – не то просьба, не то уже нечто решенное: — Останешься? Чтобы вы были рядом, если вдруг... Если вдруг. Тьелко как, понял, кстати? С него сталось бы. – Я рассказал ему сам, – поделился Финдэ. – Он и так догадывался и мог начать драку, скандал или все вместе, или велел бы Хуану валять меня в грязи, пока не придёт подмога, так что пришлось его опередить. Он так чудесно говорит про зверей! Он замедлил шаг, ответил дяде вежливым лёгким кивком-поклоном, чтобы выразить настоящую признательность: – Я с удовольствием и благодарностью приму ваше приглашение, только предупрежу отца. — Скандал и драку он и так расчудесно начинает, — дядя Феанаро хмыкнул вдруг и перехватил Тьелко покрепче. — И про зверей — это ты верно догадался расспросить. Отцу привет. – О, я не расспрашивал. Мы говорили про, хм, отличия эльдар друг от друга на примере ласточек с очень плохим характером, – честно признался Финдэ и, вдохнув ночной воздух, подумал об отце. "Дядя зовёт в гости. Я останусь, ладно?" "Как медленно ты ходишь, Финдарато! Я уже какое-то время чудесно болтаю с Нерданель, а вы где?" – Отец... Вы сможете передать ему привет лично, – аккуратно поведал он и тихо фыркнул. Нет, это как он успел раньше? А Майтимо делался все более тихим и звенящим одновременно, но если тронуть его за руку сейчас, никто не поймёт. "Ты – его любимый цветок над бездной", – послал не слова, а всё, всё сразу, всю картину.