О праздниках, лисах и путанице

"Арафинвэ!” В детстве Арафинвэ долго не мог взять в толк, зачем другие эльда используют речь, когда можно обойтись осанвэ. Любая мысль, просьба, любое чувство куда достовернее могли быть переданы прикосновением разума к разуму, души к душе, чем любым сплетением слов, и довольно долго Арафинвэ существовал в светлом мире, где всякий разум открыт для другого. Мама любила его всем сердцем и только радовалась, отец уважал его детское право на эту непосредственность (хотя, как признавался позже, вести светские переговоры с делегацией тэлери и воспринимать кое-чей восторг по поводу птичьих гнезд, мокрой травы и какого-нибудь жука с черной спинкой было крайне интересным опытом). Первым, кто сообщил Арафинвэ о том, что его картина мира не единственно верная, был Феанаро. Феанаро терпеть не мог осанвэ с чужими, а чужими он считал почти всех, кроме собственного отца, жены и детей, но тогда не было еще ни жены, ни детей, и Феанаро пресек попытку Арафинвэ поделиться очередной сиюминутной радостью, попросту поставив барьер. Непрошибаемая стена впечатлила Арафинвэ настолько, что он умудрился заключить, что с Феанаро стряслось что-то ужасное, и ворваться к отцу посреди дружеской беседы с Ингвэ. Словом, Феанаро не любил осанвэ и редко баловал чужих своим вниманием. Арафинвэ уже целую вечность не слышал собственное имя, произнесенное пламенной душой старшего брата, и на секунду замер, наслаждаясь удивительным ощущением горячего ветра, затапливающего нутро. “Феанаро! – вежливо отозвался Арафинвэ. – Рад тебя слышать”. Вообще-то он стоял в мастерской Нерданель и любовался новой статуей. Пахло гипсом, сыростью и железом. Еще болел палец – мизинец, и это веселило отчего-то до невозможного. “Что это тебе вздумалось прийти ко мне домой?" “Увлекательная беседа с твоей женой вывела меня почти к порогу вашего дома, и я не устоял перед искушением принять приглашение. Твой младший отпрыск меня укусил! Я и забыл, как это бывает, когда они такие маленькие и настырные, ха-ха!" “Ты объяснил ему, что так делать не надо?" "Я сказал, что тоже отлично умею кусаться и что это отличный способ поздороваться, но только если оба согласны!" – Скажи мне честно, – потребовала Нерданель. Праздничное одеяние причудливо смотрелось в рабочей обстановке. По привычке она закатала рукава и теперь стояла, глядя на свою работу так, словно та в чем-то сильно провинилась. – Когда ты смотришь в ее глаза, что ты видишь? У статуи не было глаз. Только заготовка, только гладкость еще не осуществившегося, белый лист. – Ничего, – улыбнулся Арафинвэ. – Дело не только в глазах. Поправь меня, Нерданель, если я ошибаюсь… Она нетерпеливо дернула плечом. – Мне думается, когда я смотрю на это твое творение, что ты будто нарочно лишила ее любых определенных черт. Это заготовка. Почти завершенная заготовка. Воплощенная идея о таком понятии, как “заготовка”. У нее простая одежда, простая прическа, какую встретишь тысячу раз, если просто выйдешь на улицы прогуляться, и черты лица… Я будто смотрю на всех, кого знаю, но не могу узнать никого конкретного. Нерданель закусила губу, обернулась почти встревоженно. – Скажи… Она не пугает тебя? – Нет, – Арафинвэ искренне удивился. – Отчего бы ей пугать? Она разве что путает, сбивает с толку, но это, пожалуй, сродни загадке, которую ты никак не можешь отгадать. – А меня пугает, – моргнув, Нерданель отвернулась. Безглазая смотрела ей в спину. – Кажется, что я сама иногда… – Это высшее мастерство, – помедлив, мягко сказал Арафинвэ. – Творение, способное испугать своего создателя. – Ты очень добр. – Я огорчил тебя? – Нет, – она устало улыбнулась и на секунду коснулась его руки. – Я благодарна за твои слова. Честно сказать, я надеялась, что ты увидишь, в чем сердце этой моей работы, и ты увидел. А мне уже начинало казаться, я впала в творческую немощь и сама не понимаю, какую глупость творю. Феанаро сказал, это творение не моего уровня. Они оба прекрасно чувствовали, где пролегала граница в их доверии друг к другу, и Нерданель ступила прямо по ней. Арафинвэ оставалось только сжать ее руку в ответ и промолчать. На веранду они вышли ровно тогда, когда Феанаро в сопровождении – как это сказать, трех своих сыновей? двух настоящих и одного временного? – уже подходили к ступенькам. Взгляд Нерданель остановился на спящем Тьелкормо. – Я думала, Хуан его удержит. – Хуан его сопровождал, – Феанаро обнял жену коротко, поцеловал в лоб, – всё хорошо. А мы сегодня с гостем, Финдарато решил остаться на ночь. – И ты с порога вынудил его таскать на руках наших детей? Светлая встреча, Финдара… И в этот момент дверь вдруг почти что вышибло. – Отец! – Папа! – Я говорю ему: спи, спи, а он не спит! – Нельо! – Да, Майтимо, послушай вот, что Курво... – Да они сами все! – А Кано когда будет? “Кано” – произнес Феанаро одними губами и взглянул на Нерданель. Та приподняла брови. “Это с тобой он был”. Кажется, если бы детей тут не было, и никого не было, кроме них двоих, Феанаро бы выругался сквозь зубы. Арафинвэ тихо рассмеялся. – Папа! Пятый сын Феанаро наконец отпихнул четвертого и повис на феанаровой тунике, чуть покачиваясь. Вот почему Арафинвэ любил бывать у брата — удавалось нечасто, стал бы он еще демонстрировать вопиющее гостеприимство чаще положенного, но когда удавалось, этот вихрь из криков, имен, маленьких событий подхватывал и гостей игривым ветром. Нолофинвэ такого не любил, любые игривые ветра должны были сначала испросить у него дозволения подхватывать, увлекать и трепать волосы, но он, Нолофивнэ, и бывал тут реже редкого. – Мы забыли второго сына, – вздохнула Нерданель, прикрыв глаза. – Не представляю, как мы это ему объясним. Дети, идемте. Вам всем давно пора спать. – Пусть Нельо тоже нас укладывает! – Пусть сказку расскажет! – Сказку пусть отец! – Вы что все?! – Тьелкормо проснулся и оглядывал происходящее так, словно сейчас снимет обувь и запульнет ею в того, кто голосит больше всех. – Отец будет рассказывать сказку Кано, – сказала Нерданель. – Когда выяснит, где он сегодня решил спать. Майтимо, пойдешь? Покажем заодно Финдарато, где он может отдохнуть… Она обратила взор сначала к тому, кто выглядел Майтимо, нахмурилась и нашла взглядом правильного – кажется, что правильного. “Правильный” Финдарато сказал: – Благодарю, – как будто хотел добавить "мне нет особой разницы, я могу спать и в печальной холодной луже". – Арафинвэ кусается, – громким шепотом поведал отцу пятый – Куруфинвэ, Курво. Арафинвэ подмигнул ему и сделал шаг к Финдарато – к тому, кто притворялся им, источая печаль, – и коснулся коротко ладонями его лица, улыбнулся и поцеловал в лоб. На настоящего сына он бы долго смотрел – без слов, они и так понимали друг друга, но Майтимо унаследовал от Феанаро нелюбовь к нежностям от чужих, и к откровенности тоже. – Пусть ночь будет спокойной, – сказал негромко и отступил. Майтимо – облепленный со всех сторон детьми помладше подменыш, то есть, – стоял совсем рядом, и ему досталось лишь ласковое прикосновение к плечу. Нерданель и дети ушли, и Арафинвэ сразу же повернулся к Феанаро – не говоря ни слова, потому что брат мог загореться от любого. Тишина, конечно, разожжет его не хуже.