О праздниках, лисах и путанице

– Что там ещё за шутки, Феанаро? Какие леса? Как ты им мог додуматься это сказать?. Ответил ей только гул голосов — детских, и она, погасив в спальне свечи одним резким взмахом легкого халата, который носила вечерами, вышла в коридор и зашагала — куда-то, где был Феанаро. Когда-то это была их любимая игра — находить другого одним только чутьем, где бы они ни были. — Тьелкормо, это что еще такое! — замедлиться пришлось сперва у спальни третьего сына, который сидел на кровати, решительно засовывая ноги в сапоги и самозабвенно и серьезно рыдая. — Хуан пойдет с нами! — всхлипнул он. Хуан взирал на это все, положив голову на сумку с дорожными вещами. Когда это он успел собраться? Нерданель оказалась подле Тьелкормо, зацеловала его спешно в лоб, нос и губы и пообещала: — Никакого леса. У папы плохие шутки. Карнистир стоял у своей двери, подперев косяк плечом, и только уточнил: — Никакого леса? Она поцеловала и его. Курво не вышел — наверняка лежал, обняв подушку, и мечтал, чтобы они все перестали быть такими безумными, и как же она его понимала. — Феанаро! — а вот муж нашелся у дверей гостевой спальни, задумчивый до такой степени, словно прямо сейчас изобретал какой-то новый хитрый узор и никак не мог понять, чего же не хватает. Дети сюда не добрались и видеть ничего не могли, поэтому она от души первым делом ударила его подолом халата. — Что, во имя валар, за лес еще, и в самом деле — почему Майтимо кричит сам про себя! – Да я и сам не знаю, что за лес, – сказал Феанаро задумчиво, – его придумал Финдарато. Приписал мне. Честное слово, дорогая, лесом я никому не угрожал. Красивый халат, кстати. Если хочется, можешь им меня избить. Он умел это делать — говорить что-то такое, что совершенно невозможно было продолжать в том же духе. Это выводило из себя — почему-то, когда шуметь начинал он, на него не действовали никакие ухищрения! — О, я тебе не говорила, откуда он, — она отпустила полу и, выпрямившись, добавила: — И не скажу! Потому что это был подарок Индис — и это знание породило бы тот виток ссоры, который никак не вязался с Майтимо и лесом. — Ты что, — она понизила голос, — подслушиваешь под дверью, о чем твой сын говорит с гостем? Феанаро, ты иногда невероятен! Что они с Финдарато делали на этом празднике, пока я их не видела? Наслаждались плодами виноградников Финвэ? Майтимо и так сам не свой, теперь еще этот лес... Что ты ему сказал, если не про лес? Скажи мне! – Я ничего ему не сказал. А, может, в этом всё и дело. Может, надо сказать. В такие моменты хотелось или хлопнуть дверью и уйти к глине и камню — они хотя бы не пытаются довести ее до ярости! — или, напротив, шагнуть к нему, обнять до боли, прочертить ногтями линии от его шеи до его лопаток. Так не было, когда был только Майтимо. И когда был только Кано. Тьелко — Тьелко, кажется, оставил в ней этот отпечаток, след своей вспыльчивости. — Что сказать, Феанаро? — она так и осталась стоять, не выбрав ни первое, ни второе. Он носил в себе тайну и не желал делиться. Вот что так ранило, вот почему она не могла выбрать. — Чего, — она шагнула к нему, передумала, отступила, стиснув в пальцах летящую легкую ткань, — чего ты мне не рассказываешь? Что тебе не так, Феанаро, что не так, если ты молчишь! Он протянул к ней руку – осторожно, не схватить, а дотронуться. Погладил по щеке почти невесомо. – Я не молчу, – сказал, – я пытаюсь понять. Майтимо... кое-что узнал сегодня странное, если захочет, сам тебе расскажет. Подумал, что я могу быть на него сердит, наверное. Представляешь, он думает, что я им не горжусь. Что я ему не рад. Как же так вышло? После Тьелко она начала чаще плакать — это должно было пройти, как проходило всегда, но не прошло в этот раз, и временами одинаково глубоко проникали и нежность, и боль, и невыносимо было терпеть их, не делая ничего. Сыновей она могла обнимать, маленьких — качать на руках, Феанаро — касаться и нежно, и с силой, не боясь оставить синяки. Сейчас ее потянуло в две стороны, болью — к сыну, гневом и нежностью — к Феанаро, и она на мгновение положила ладонь на прикрытую дверь. Как же так вышло — вот что ты спрашиваешь? Феанаро коснуться не выходило, словно руки желали и не желали его одновременно. Она отвернулась, вытерла глаза. — Что же тебя удивляет? Ты говоришь с металлом как с металлом, но и с живыми — как с металлом. Словно их свойства — данность. Никому не придет в голову благодарить железо за то, что оно железо, зато им можно любоваться, когда оно становится украшением. Или — твоим любимым украшением. Только оно изначально все равно было железом. Пусти, я пойду к Майтимо, если у тебя для него не находится слов. – Стой. Не плачь. Я сам к нему пойду. Попробую не как с металлом. Пусти, – попросил и положил свою ладонь на её. Его руки всегда были теплыми, и сейчас тепло легло на тепло. Нерданель аккуратно освободила свою ладонь. Этому дню лучше бы закончиться несколько часов назад, а он все длился и длился — утро, сборы, плач в несколько голосов, музыка праздника, на котором лучше бы вам всем не веселиться. "Если ты сделаешь ему больно, Феанаро, я тебе не прощу". От этой мысли стало страшно до боли, сжавшей сердце, и спасением оказалась мысль Тьелко, коснувшаяся сознания в следующее мгновение: "Вы там ругаетесь?" Обычно она говорила — нет, милый, и часто врала. "Тш. Я приду сейчас". На Феанаро она не оглянулась.