О праздниках, лисах и путанице

Отец смотрел так, будто бы всех пересчитывал. Так, мол, и так, вот Финдарато не в своём теле, вот Майтимо – тоже не в своём, а вот Кано – в своём, спит почему-то на полу. Что он сейчас скажет? Глупо было надеяться, что он не придёт после воплей Финдарато, но, пожалуйста, можно он просто… – И тебе светлой ночи, сын, – сказал отец, как будто ничего и не случилось, подхватил Кано с пола и перенёс на кровать. Тот не проснулся, только упрекнул: – Ну духовые-то! – Духовые как духовые, – отмахнулся отец и, видно, угадал, поскольку Кано выдохнул спокойней. Почему Майтимо не Кано. Почему тот может спать, а Майтимо придётся говорить с отцом. Снова и снова. Но если отец хочет разговаривать — значит, считает, что Майтимо ещё можно научить чему-то, или нет? – Ты, – сказал отец Финдарато, – иди-ка, пожалуй, к отцу. Где ещё одна спальня, он как-нибудь вспомнит. Когда падаешь с лошади, самое ужасное – момент, в который ты понимаешь, что удержаться уже не сможешь. Что руки не успели перехватить поводья или седло, что нога запуталась в стремени или вылетела из него, что никак уже не напрячь тело правильно. Ты упадешь, и все это увидят. Повезет, если ты в лесу и оторвался от остальных – расцарапанные руки можно промыть в ручье, одежду кое-как отчистить, но потом мама посмотрит на вроде бы нетронутый плащ и скажет: "Не ушибся?" За Финдарато закрылась дверь – и хвала, что он не стал заводить еще какой вопль, хватит и того, что было, – и в этот момент стало окончательно ясно, что Майтимо не удержится в седле, никак. Вот же она, земля, уже перед самым носом. Кано во сне зашипел, перевернулся и яростно скинул с кровати подушку, но глаз не открыл. Майтимо не удивился бы завтрашним утром, если бы Кано поприветствовал его словами "знаешь, по поводу того, что вчера сказал тебе отец...". Когда он уходил в сны целиком, он не ворочался, а если ворочался – был и здесь, и там. В голове звенел еще голос мамы – во имя валар, лес, почему, этот халат – подарок кого-то, кого отец не любит, это точно, и вариантов отнюдь не много. Потом они понизили голос, и он ничего не слышал, и это было еще хуже. Ругаясь громко, они мирились быстрее. А если мама ушла тихо... Он поднялся на ноги – говорить с отцом, сидя на полу, по которому только что гневно валял кузена, было невозможно. Это был урок про откровенность и шутки. И то, и другое приводит к тому, что твоя семья кричит, болит и разваливается, словно что-то, что держалось вместе на каком-то хитром механизме, вдруг забыло, как этот механизм работает. Отец спросил: — Ну, и чего ты встал навытяжку? И добавил — как будто сам не ожидал, что это скажет: — Не бойся, — а ухмылка, конечно, кислая, — я с миром. – Отец, – вырвалось само собой, – не нужно. Майтимо сам бы сейчас не сказал, что именно не нужно – так говорить, так смотреть на него, словно он – испуганная лань, затравленная прошлой охотой и недобитая. Только пусть это всё закончится уже. Но отец не был бы отцом, если б внимал подобным просьбам в такие моменты. — Майтимо, — позвал и первый опустился на ковёр. Как в детстве, что ли? Почему не на стул сел? — Майтимо. Скажи-ка мне, я что-то позабыл: ты выдувал когда-нибудь из стекла, скажем, шары? "Позабыл". Слово разрезало воздух невидимым ножом, примериваясь ударить. Он ведь никогда не забывал ничего вот так – ничего значительного. Можно забыть маленькое обещание, как было с Тьелко и праздником, но не помнить, учились ли его сыновья работать со стеклом... Когда здесь был Финдарато, комната замирала, слушая откровения, и дрожала от смеха. Теперь комната – словно каменный грот, полный холодной воды, которая поднимается все выше. – Отец, – если уйти нельзя, придется говорить, и Майтимо говорил, взглядом поймав мамину статуэтку – заяц, поднявшийся на задние лапы, – в этом разговоре нет... Нет нужды. И если это не наказание, можно... Можно я пойду спать? Отец смотрел — как будто правда понимал, насколько Майтимо хотелось уйти. Понимал — но не отпускал, нет. Ну конечно же. — У зайца этого уши одно короче другого, — заметил будто вскользь, — нарочно. Мы тогда ждали Тьелко, если помнишь. Что сказать? Кивнуть? Откуда тут ещё и зайцы? Чего всё же отец хочет? — Отец, если ты… Отец как будто только-только расслышал прошлую просьбу. Вскинулся, как если бы ему пришла новая мысль, чертёж какой-то или что-то в этом роде. Вот пусть и шёл бы рисовать эскизы. Нет, нельзя так думать. Когда отец так смотрит, кажется, что он слышит вообще всё, даже мысли. — Наказать за что? — спросил, как будто сам не понимал. Да он что, издевается? — Нет уж, не уходи пока. Я тут всё думаю, где ошибся, где отсчёт. Я, а не ты. Понимаешь? Что ему сказать – да, нет? Отец не соврал – он пришел с миром, но мир этот состоял из вопросов, на которые не существуют ответов, из звенящих пауз, деревянных фигурок. Майтимо нашел глазами стул. Сесть туда? Тьелко бы уже сидел подле отца на ковре, прижимался, искал ласки, Курво разносил бы комнату и ревел, Карнистир бы допытывался, о каком отсчете речь и при чем тут тот заяц, нельзя ли конкретнее. Кано – тот метался бы по комнате, сдерживаемый запретом уходить и раздираемый чувствами. Майтимо шагнул к кровати, опустился рядом с Кано. Тот недовольно заворчал, и Майтимо подумал: "Это я. Все хорошо". Ответное осанвэ было слабым и невнятным – кажется, Кано пытался поведать ему о музыке, которую нельзя записать, и о девушке с золотыми волосами. Ладно, Кано, ладно. – Ты был неправ, когда доверял мне, – сумел он выговорить. – Но и это не твоя вина. Тебе... Просто не повезло. Отец смотрел странно – как будто потянул за одну травинку, а под землёй целая сеть белых корней – уходят глубже, глубже... Да что такое-то? Что, Майтимо опять не так сказал что-то? Ещё раз? Снова? Отец замолк – то ли говорил с кем-то в осанвэ, то ли обдумывал что-то. Да о чём тут можно думать? – Майтимо, – отец дёрнулся будто бы взять за руку, но сам остановился. Ну конечно, кто же станет касаться такого дурака. – Майтимо. Я тебе доверяю и сейчас, и буду впредь. Я ошибался не в тебе. Услышь меня, пожалуйста. Если бы я не мог тебе доверять – кому бы мог? На губы скользнула улыбка, болезненная и неровная. – Кому, отец? Кому – кому угодно. Кано не подводил тебя, Тьелко подведёт тебя только по неопытности, а я... Я не понимаю, зачем ты говоришь мне это. Это как когда мы читаем книги, а ты спрашиваешь, специально предлагая неверный ответ? Я... Прости, я знаю правильный. – Нет, – у отца тоже губы почему-то дрогнули. Он обожал ловить не те ответы и объяснять правильные. Он вообще любил объяснять, и вот и сейчас почему-то как будто радовался и грустил одновременно. – Нет, ты только думаешь, что знаешь, Нельяфинвэ. Возможно, я тебе его внушил сам, этот неверный ответ. Это горечь моя и боль моя теперь, – что?.. – это и есть моя ошибка. Ты, мой любимый сын, удача моя и гордость, – ты при всём этом будто бы уверен, что стоит тебе один раз оступиться – и я оставлю тебя? Майтимо прикрыл глаза, чтобы сморгнуть жар, поднявшийся от разогнавшегося сердца, и словно увидел рисунки в любовно созданных и переплетенных хрониках: нет, отец не оставляет его, они по-прежнему стоят рядом, в окружении младших, и мама по-прежнему ласково смотрит на него, но отец смотрит на кого угодно, кроме него; еще картинка – у отца на руках недовольный такой заботой Карнистир, дергает его за волосы; еще – отец, замирая, стоит подле арфы, послушной рукам Кано, и на губах его играет чуть заметная улыбка; вот они в гостях у деда, и отец рассказывает взахлеб, как и бывает только в том доме и только когда нет Индис, про каждого из сыновей – кроме старшего, а когда дед спрашивает, отец только роняет: "А, Нельо". Это не называется "оставить". Не то значение, а слова должны значить в твоей речи то, что значат, и никаких "ну" и "нибудь". Что-нибудь, кто-нибудь, как-нибудь – признак скудности ума. Это и есть "оставить". Вдруг сердце тронуло желание, торопливое и горячее, чтобы отец коснулся его осанвэ сам и увидел это – и что он тогда скажет? "А как еще ты хотел, Нельо?". Жар никак не проходил, и Майтимо опустил голову, позволяя светлым волосам кузена по крайней мере скрыть его слабость. – Я разве могу что-то исправить? – вырвалось само. – Ты ведь уже разочарован, а даже валар не повернут время назад. Ну вот, теперь-то он всё тебе и выскажет как следует. И уйдёт. А ты – останешься. – Нельо, – сказал отец, как будто за плечи встряхнул. Ну да, это моё имя, да, так меня и зовут, да, я ошибся, что ты ещё скажешь? – Ну что, во имя валар, у тебя со слухом, сын? Как из "любимый сын, главная радость" ты делаешь "разочарован"? Там ведь даже слогов меньше! Он что, смеётся? Откуда этим вечером взялся “любимый сын”? Какая “главная радость”? Отец не говорил таких вещей с тех пор, как… то ли Кано родился, то ли Тьелко подрос. Давно не говорил, в общем. Ужасно странно – как будто серое от туч небо вдруг по косой просвечивает радуга. Никто не ждал её. Отец должен был сам себя поправить, объявить это шуткой, проверкой, оговоркой, чем угодно ещё, но вместо этого продолжил снова: – Майтимо. И ведь уселся на кровати, не подступишься! Послушай, даже если ты вдруг напьёшься до зелёных искр и заключишь помолвку с тремя девами сразу, одна из которых тэлери, а потом спросишь Манвэ, не устал ли он день-деньской сидеть на троне, или если вдруг явишься на совет к отцу во дворец и протанцуешь там тот дикий танец от стены и до стены, я всё равно в тебе не разочаруюсь. Разозлюсь, конечно, верно. Но как всё это отменяет то, что я тебя люблю? Ты думаешь, моё сердце так забывчиво? О, а Кано на прошлой неделе мне сообщил, что лучше умрёт, чем станет пачкать пальцы в саже, и что волосы после кузницы никак не отмыть – давай тогда я и его тоже выгоню, ну, куда там должен? В лес? Майтимо, посмотри же на меня. Кано! Кано терпеть не мог кузницу и жаловался про это тысячу раз, и тысячу раз они с отцом ругались. Кано кричал и пинал стены, если его довести, и с годами эта привычка не отпала, как отпадают детские капризы. Но отец и впрямь спустил ему с рук сажу? Мысли не могли отвлечь от ноющего сердца, и Майтимо, ещё пытаясь спастись ими, невольно вскинул взгляд на отца и смотрел теперь сквозь спадающие на лицо волосы, не выдержал, отвёл их от лица. Повтори, хотелось сказать, повтори ещё раз, отец, пожалуйста. – Скажи ещё раз, – все-таки попросил шёпотом. – Люблю, – отец сказал это легко, как будто каждый вечер говорил. Ну, верилось, что каждый вечер. Как будто свечу зажёг. – Люблю. Любимый сын. Не разочаруешь никогда. Прости. Иди сюда. Кано спал, пусть и некрепко, младших здесь не было, и опуститься на ковёр рядом с отцом было возможно. Неловко и странно, и вместо того, чтобы устроить голову у него на груди и закрыть глаза, как хотелось глубоко внутри, Майтимо поцеловал отца в щеку и пробормотал: – Ты прости. – Не пойму, кто кого ударил, – сказал отец ворчливо, и Майтимо вздрогнул. – Вроде бы, всё же я тебя? Прости, я испугался так, что... Я не знаю, что стану делать, если с кем-то из вас что-то случится. Одна только мысль об этом... Но это не было поводом тебя бить. Это вообще не повод... ни к чему, наверное. Иди сюда, дай обнять. Мой-то отец меня ведь обнимает до сих пор, а? Это же дедушка. Он обнимает всех. Кажется, обними он сотню внуков сразу, никто из них не почувствует себя обделенным. А они все должны уметь себя держать и без объятий, и не пугать своих отцов до потери соображения. Заключить себя в объятия Майтимо позволил, но возразил: – Ты ударил меня заслуженно. Я... До этого не думал, насколько это тебя напугает. Кано некстати заворочался на кровати – сейчас ещё спросит: "Ты его ударил?", и отец поругается и с ним тоже. Хотя почему “и”, он даже с тобой мирится…А, да, и Тьелко с позабытым обещанием. Отец покачал головой. – Изумительно. Нет, поразительно, сколько ты готов простить, – и зачем-то ещё и обнял крепче. Как же это ужасно стыдно, и как хорошо. – Как бы я ни боялся, Майтимо, о чём бы ни думал, это не повод причинять тебе же боль. Иначе что это выходит за любовь? И меня напугала не сама история, хоть развлечение, конечно, и дурацкое, а то, что валар вмешиваются снова. Так нельзя. Но ты-то в чём тут виноват? Это тебе этим вечером не повезло, – отец вздохнул, – а может, и не только этим. Ты не можешь всего предусмотреть. Ты и не должен. Ты мой сын, не я твой сын. Что ему сказать? То, что он говорит, легче объявить сном под утро, чем запомнить толком. Чем понять. Чем прожить. Вдруг завтра он раздумает. Кано вдруг сел на кровати и воскликнул: – Арфа! Выдохнул раздосадованно, растер глаза и пробормотал: – Так и знал, так и знал... Он вскочил, явно намереваясь отправиться вызволять арфу хоть из тёмных земель, и чуть не споткнулся о них с отцом, сидящих на ковре. Хлопнул глазами. – О. Отец. Майт... Что же вы на дороге! И ты мог бы спросить, где моя арфа! Теперь его гневный взгляд устремился на Майтимо. У него словно бы и не возникло вопроса, почему Майтимо выглядит как Финдарато, словно внешность вообще была чем-то сродни плаща или шляпы. Захотел – нарядился, и что тут такого. – Ты влез в окно, – напомнил Майтимо, – кто вообще должен был думать, что ты возьмешь арфу с собой? Он уже отстранился от отца, но еще чувствовал рядом его горячее плечо, и собственные плечи еще помнили крепкие, как в детстве, объятия. Как хорошо, что Кано проснулся. Если он сделал это нарочно, нужно обязательно его поблагодарить потом. Меньше всего на свете Майтимо хотел говорить с отцом про валар, а валар оказались в сердце этой истории, и изъять их оттуда было никак нельзя. Попытаешься – будет еще одна ссора. "Обещаю, – коснулся он мыслью отца, – я буду осторожнее, ведь что-то предусмотреть можно. – И не словами, но чувством, каплей тепла, послал: – Спасибо". – Влез в окно, – повторил отец, – сонный, взъерошенный, позабыл где-то свой же инструмент и тут же обвинил старшего брата. Замечательно, конечно. Кано, скажи, а не смущает ли тебя, что Майтимо нынче выглядит как Финдарато? Светлая ночь, кстати. "Я люблю тебя не за осторожность", – прилетело в осанвэ. Да я ведь и не думал про тебя, что ты за что-то! Отвечать Майтимо не стал. – О. Ночь, – Кано кивнул, словно воспоминания о нормах приличия медленно проступали в его памяти поверх вещей куда более важных. Он уставился на Майтимо и удивленно распахнул глаза. – И правда. Майтимо, зачем ты Финдарато? Тебе не идет. Как играть на арфе в чулане! Лучше бы тебе сделать все, как было, я так думаю. – И как, по-твоему, мне это сделать? – Откуда я знаю? Ты же как-то стал Финдарато... Все, отстань, мне надо найти арфу. Если там пошел дождь, а она там стоит... О, это конец! Майтимо качнул головой. – Отец. Я думаю... Может, Финдарато попробует еще раз? – Пусть, – уронил отец, – пусть пробует. Эльда с таким холодным голосом не мог так обнимать только что. Или одно, или другое. – Пусть пробует. Если тебе это кажется уместным. Кано, а ну-ка стой, ничего с твоей арфой не случится. Если ты музицировал не один, наверняка её там кто-нибудь уже спас и укрыл, как полагается. И снова повернулся к Майтимо: – Я нужен или уйти? – Ты не понимаешь! – Кано всплеснул руками, но остановился, будто ему в лицо дунул поток сильного ветра и чуть не сшиб с ног. – В том-то и проблема! Ее кто-нибудь возьмет, а ее никто не должен брать, ее вообще никто не трогал никогда, кроме меня, негодяя Тьелкормо, чтоб ему пусто, и... – он осекся, махнул рукой, но щеки у него порозовели. – И никому другому нельзя, она должна помнить мои руки, и я пойду и заберу ее, потому что это иначе предательство!!! Майтимо спрятал улыбку. Он как-то имел глупость на такие доводы Кано рассмеяться – Кано не разговаривал с ним две недели, даже "доброе утро" из него было не вытянуть. – Как считаешь нужным, – сказал отцу, пока Кано возмущался. – Я позову Финдарато. Кузен опередил: "Майтимо, нам можно входить, или у вас там что-то опять неладно?" – Не думаю, что арфа так уж обидится на то, что ты хорошо провёл ночь, – изрёк отец задумчиво, – но бездна с тобой, иди уж спасай, только не через окно. И сапоги надень. И до обеда завтра чур не спать. И добавил, глядя на Майтимо: – Я останусь. – Как будто есть какие-то важные дела до обеда, – пробурчал Кано, достаточно громко, чтобы отец точно услышал, и ушел, столкнувшись в дверях с Финдарато и задумчивым Арафинвэ и забыв поздороваться. Или посчитав, что они и так виделись сегодня.