Обречённая на жизнь

Когда мне тревожно — во сне вижу кровь и снег, а зубы мои осыпаются мелкой крошкой. Когда мне тревожно — во сне не наступит рассвет. Сейчас мне тревожно. Тревожно.

Тревожно.

Тревожно.

***

      Моя слабость душит меня. Она льётся из глаз, стекает ручьями холодными по щекам и искрится в беззвёздной мгле, освещая потерянный путь. Куда голову ни поверни — не видно ни зги, но я сама себе стала надёжным источником света. Вокруг только чёрные ветки, окроплённые алой кровью, стволы деревьев — такие же чёрные, чёрствые, жёсткие, да по спящей земле прозрачной дымкой стелится бездушный снег. Говорят, у природы нет души. У воды нет души, у неба, у солнца тоже. Это правда. Вокруг сейчас ни единой души — это место совсем не дышит. И мне придётся идти на поводу у своей слабости, чтобы выйти отсюда живой.       Я хотела идти, но приходится вскоре бежать.       Вокруг меня только снег и ветки. И чёрные стволы — обугленные, уродливые, мёртвые. Деревья в этом бесконечном лесу не дышат, ничего не дышит, я не говорила? Только я. Только я. Только я всё ещё дышу. Я дышу, но пейзаж совершенно не меняется. И не дышит, совсем не дышит.       Он не живой.

И не мёртвый.

Он никакой.

      Как загадочная корзинка в моих руках.       У меня ничерта нет, кроме домашней сорочки на пару размеров больше и этой странной плетённой корзины. В ней что-то есть? В ней кто-то есть? Я не знаю, но это важно. Я куда-то бегу, прижимая корзину к груди. Каждый новый шаг — гулким эхом сквозит средь деревьев мёртвых. Молотом о наковальню — таким же бездумным, бездушным звуком. Симфония смерти без нот — как музыка жизни без инструментов.       Я ступаю по снегу босыми ногами, но мне не холодно. Мне никак. Я не чувствую ничего уж давно, наверное. Я не знаю. Почему-то забыть про холод не кажется чем-то особо страшным. Хотя людям обычным должно быть страшно, наверное. На страх у меня времени нет — нужно бежать.       Бежать.       Нервные окончания на моих стопах давно омертвели, снег касается щиколоток и скользит как бы сквозь меня. А кожа моя прозрачная, побледневшая — инеем острым покрылась, но я всё ещё человек. Я всё ещё пытаюсь этот мир понять. Я всё ещё живу, дышу, слышу и вижу! Моё сердце всё ещё бьётся. Какой ценой? Ценой всего, быть может, но я своего добьюсь обязательно. Заплатить это всё не сложно, коли нет ничего за спиной.       Я слабая. Я всё ещё слабая, слишком слабая, но притворяюсь, что будто нет. Я бегу вперёд, не замечая веток, бьющих по рукам, по ногам, по лицу. Каждый шаг снова и снова эхом отдаётся гулким от мёртвых, мёртвых стволов. Деревья не дышат, но я всё ещё дышу. Всё ещё дышу…       Этот лес однажды закончится.

***

      Я не замечаю перемен средь бездушных стволов, но когда они происходят — становится слишком поздно. Я вижу волков. Чёрных волков, серых волков, лохматых да со светящимися глазами жёлтыми, синими, алыми, пробивающими даже толщу тьмы. Кто здесь альфа, омега, кто бета? Я не знаю. Я ведь совсем не разбираюсь в волках, в их псовых повадках и диких порядках тоже. Я ничего не знаю… мне нужно идти вперёд. Но меня окружили — не сдвинешься и не свернёшь.       Шерсть волков клоками свисает с худых боков. Рёбра будто бы рвут их хрупкую кожу, и на снег капает бурая кровь. Капает кровь не только с рёбер — с веток мёртвых деревьев тоже. Этот лес решил затопить меня в море из крови? Снег всегда слишком легко поддаётся любой неказистой грязи. Отражает её и сливается с ней в одно целое, как бы крича: «и я грязь! Я грязный тоже.»       Чувства возвращаются ко мне...       ... и становится холодно. Волки кружат подле меня, скалят зубы, рычат и воют протяжно, надрывно, как будто в последний раз. Я невольно замираю на месте, сжимаю корзинку покрепче, но в грудь её как-то не вплавишь. Становится страшно. Не за себя — за корзину. За что-то (кого-то?) внутри неё.       Я волкам не нужна, но они всё равно кусают. Их клыки мои кости дробят, мясо рвут и сорочку, сорочку тоже. Я вот-вот упаду на чёрную землю, от ног ничего не останется скоро просто. А снег вокруг всё багровеет, алеет от этой крови. Моей крови? Моей крови. И крови с деревьев. И крови с рёбер волков. Я корзину к себе прижимаю в последний раз, а в голове возникает отчётливо просьба, призыв.       Пожалуйста, не забирайте моих детей.       Пожалуйста, не забирайте моих детей.       Пожалуйста, не забирайте моих детей.       Но волки не слышат. Никто не слышит. Лес-то совсем не живой.       Деревья не дышат. Волки не дышат. И я не дышу. Совсем.       Долгожданный покой.

***

      Я глаза открываю, вздыхаю надрывно спросонья и переворачиваюсь на другой бок.       Холодно.

В комнате холодно.