ничего больше

они могут при виде друг друга только плеваться, кидаться язвительными фразами и смеяться. ядовито так. но это только тогда, когда солнце освещает их и не скрывает от людских глаз. когда иркутск хмурится на эти препирания, а вашингтон зло трёт переносицу, оттаскивая нью-йорк за шкирку. ночью руслан чуть ли не ломает спину, но прогибается так, как того хочет нэйтен. рвано стонет, руками хватаясь за простыни, пока бронкс шепчет ему какую-то грязь на ухо, насмехаясь. енисейскому похуй, буквально, он такого секса ни разу в жизни не получал, так что он просто не обращает внимания и отыгрывается на словах днём, поливая грязью сша и самого нэйтена, получая за это ещё сильнее, когда его трахают, связав руки ремнём, в туалете какого-то ресторана. — I hope you understand that I don't need a relationship? — они лежат на большой кровати в квартире руслана, выбирать, впрочем, не приходилось. по крайней мере, если бы бронкс знал, чем закончится очередная стычка с енисейским, сразу бы позвал того в нью-йорк, нежели торчал бы в худой, пропахшей табаком квартире. — ты решил спросить меня об этом уже после того, как мы на протяжении нескольких часов трахались? — красноярск щурит глаза, в которых веселились чёртики. — стал бы я спать с тобой, если бы хотел отношений, — закатывает глаза, чиркает зажигалкой, поджигая сигарету и поднося к губам. нэйтен игнорирует неприкрытое оскорбление и насмешку, лишь довольно улыбается, рукой дотрагиваясь до чужой спины, кончиками пальцев ведя вдоль позвонков. — тогда, — закусывает губу, опираясь рукой на кровать и привставая. — можем продолжить то, что начали. — бронкс жарко выдыхает на ухо, рукой пробираясь куда-то вниз, по телу руслана. у енисейского словно воздух из груди выбивает — он резко распрямляет плечи, краснеет весь, игриво кося взгляд на лицо американца. — уверен, что сможешь выдержать ещё? — руслан весь изворачивается, забирается сверху и сидит уже на чужих бёдрах. усаживается поудобнее, будто невзначай проезжаясь своей задницей по паху, словно в неловкости и стыде (к слову которых у него не было), прикусывая губу. — don't worry, — нью-йорк вскидывает бёдра вверх, от чего красноярск давится воздухом, даже не успевая перевести дух — его тут же валят на спину, припечатывая обе руки по бокам от головы.

***

они снова лежат на кровати в квартире руслана, только уже без какого-то пошлого подтекста. вернее, потрахаться они один раз успели, однако дальше интерес был безбожно утерян и именно поэтому они просто разговаривали ни о чём, куря одну сигарету на двоих. — не знал, что ты куришь, — енисейский выдыхает дым, протягивая сигарету, зажатую меж двух пальцев, в сторону. — я и не курю, — нэйтен спокойно затягивается, даже не закашливаясь, что в первую очередь слегка удивило руслана. не то, чтобы это сильно его интересовало, но всё же странно было наблюдать картину курящего нью-йорка, что буквально светил и сиял даже не божеской, а какой-то дьявольской красотой. однако, именно поэтому это «слегка» удивляло. потому что он тоже не безгрешен. никто из них. — приходилось. — бронкс говорит неопределённо, расплывчато, вероятно намекая на большую преступность в своём городе, что время от времени то росла, то падала. у него даже тату в виде слезы набито, что уж говорить о такой типичной вещи практически для каждого преступного города, как курение. руслан лишь кивает головой и в расспросы не подаётся, не в своё дело лезть не собирается, всё понимает. был же тоже когда-то красивым городом, а из-за многочисленных заводов и других причин экология в красноярске испортилась, а ему, как воплощению, нестерпимо хотелось курить. впрочем, плевать, он всё равно город и даже целая выкуренная пачка сигарет за один день не сможет его убить. он умрёт только в случае, если с городом ситуация ухудшится настолько, что люди начнут уезжать или даже умирать. а всё именно к этому и движется. когда от сигареты остаётся только окурок, выброшенный в пепельницу, они вновь молчат. руслан не спешит включать свою чрезмерную язвительность, смешанную с ядом, не столько для того, чтобы задеть наглую американскую рожу посильнее, а сколько, чтобы включиться в привычный ему уклад жизни. нэйтен тоже молчит, не спеша поскорее умотать в свою любимую америку, потому что: «russia изрядно надоедает своим унынием». они продолжают находиться в тишине, но никому из них от этого не дискомфортно. енисейский новых тем для разговора не ищет, потому что это заведомо могло вывести на откровения, какие он не любил. бронкс может и порывается пару раз что-то сказать, но вовремя закрывает рот, не желая обрывать образовавшееся между ними нечто. именно нечто — они либо спорили до потери нервов и всяких сил, либо трахались, что было намного приятней, но изматывающе. сейчас они молчали, лежа рядом с друг другом, а между их кончиками пальцев оставалось буквально пару сантиметров. оба признаются — не друг другу, так себе: странное молчание было на удивление комфортное и, даже, приятное. находиться в компании человека, что не будет трепать тебе мозги лишними вопросами и упрёками, а которому в равной степени, как и тебе, всё равно на других и их проблемы.

***

— ваш алкоголь та ещё херня, — нэйтен жмурится, проводя рукой по волосам. его родные чёрные очки упали где-то ещё в коридоре, когда он неудачно споткнулся и полетел через порог. бронкс отмахивается: потом найдёт. рядом с ним маячит где-то руслан: такой же пьяный, обо что-то запинающийся и не в меру хохочущий, слишком идущий вразрез со своим обычным поведением. — что, хвалёной американской выдержки не хватает? — енисейский валится на кровать, блаженно прикрывая глаза. нэйтен в его сторону неодобрительно смотрит, тут же фыркая и усмехаясь уголком губ. настолько красноярск выглядел по-домашнему, даже напившийся и в уличной одежде. в какой-то степени, это, наверное, мило? необычно, скорее. связывать руслана с понятиями милоты было странно, по крайней мере, для самого нью-йорка. — на тебя же её хватает, — бронкс поддевает в ответ, садясь на пол, опираясь спиной о кровать. он пьёт какую-то газировку, взятую из холодильника енисейского. фуфло полное, но напившемуся ему, как-то на это плевать. — fuck, у нас с тобой разница во времени — 11 ебанных часов. у меня до сих пор голова трещит после перелёта сюда. — это и вправду было так. по прилете в красноярск нэйтен терялся в пространстве на пару дней так, пока его организм привыкал к другому часовому поясу. что говорить о том, когда он возвращался в нью-йорк. — а мне-то что? я не прошу тебя каждый раз, ты сам решаешь нужным прилететь. — что-то я не заметил, чтобы ты был как-то против. особенно тогда, когда очаровательно стонешь подо мной. — это единственная причина, по которой ты не вылетаешь из моей квартиры сразу же, как только заявляешься на её пороге. — нэйтен согласно молчит, потому что ему нечего сказать по этому поводу. руслану он нужен не больше, чем тот для него — просто удовлетворить друг друга и, на этом, пожалуй, всё. енисейский был удобен: он не был из тех провинциальных девиц или даже парней, что после одной ночи считали нужным вешаться на бронкса, требовать от него чего-то серьёзного и заглядываться на его деньги. руслану на деньги было плевать. на отношения и отношения ради денег — тоже. с ним можно было о чём-то поговорить; поговорить, чтобы поругаться; поговорить, чтобы потрахаться. в общем — всё в одном. тишина длится какое-то время, пока руслан бессмысленно пялит в потолок, а нэйтен сминает в руках банку от напитка. — почему ты не хочешь отношений? — вопрос прилетает неожиданно, от чего бронкс даже оглядывается. красноярск лежит, обнимая кусочек одеяла, вот-вот готовый заснуть, но в пьяном бреду находящий какие-то слова из своей головы, сам, видимо, этого не понимая. — к чему интересуешься? — нью-йорк невольно улыбается, выцепляя из общей кучи руслана и одеяла недовольно нахмуренные брови вкупе с поджатыми губами. — я бухой и любопытный, не воспринимай близко к сердцу. всё равно на следующее утро забуду. — хм… relationship is so hard, — бронкс выдыхает, запрокидывая голову. — ты не замечал? быть кому-то вечно обязанным, выслушивать упрёки в свою сторону, брать за кого-то ответственность и по старинке, спустя определённое количество времени, сделать предложение, мол: «давай будем вместе всегда», чтобы впоследствии понять, насколько это решение было ошибочным. absolute shit. ввязываться в эту череду бессмысленных стенаний «о высшем» я не собираюсь. нэйтен не понимает, зачем это говорит. почему говорит это именно руслану, что просто поинтересовался из-за степени того, как он напился, в жизни никогда бы такого не спросив. но руслан спросил. а нэйтен отвечает. такой вот парадокс. ночь забывается, потому что приходит утро. нью-йорк вновь весело улыбается, скрывая под чёрными очками еле заметные круги под глазами. енисейский недовольно ворчит, эти самые круги под глазами замазывая консилером. он делает вид, что ничего не помнит, что на самом деле уснул сразу же, как только что-то спросил. бронкс делает вид, что ничего не понял. они оба игнорируют очевидный шаг в их сближении. маленький, неуверенный — но шаг. нэйтену это не нужно. руслан этого боится.

***

руслан всегда курит. нэйтен замечает это в какой-то определённый момент общения с ним, дальше просто наблюдая. красноярск может курить когда нечего делать, когда нервничает (что нэйтен особенно видит по поджатым губам и сжатым пальцам), когда раздражён или после секса. бронкс смотрит, анализирует, замечая одну интересную черту. енисейский курит не только потому, что в его городе полно заводов. он балует себя вредной привычкой, исходя просто из каких-то своих обстоятельств. — снова куришь? — нью-йорк спрашивает это, когда красноярск выходит на балкон, хватая со стола пачку сигарет и сжимая в руке зажигалку. руслан передёргивает плечом, благодарно, даже удивлённо кивая, когда нэйтен накидывает на его плечи свою кофту, потому что на улице было прохладно. — yess, you are right, — руслан говорит со слышимым русским акцентом, протягивая букву «s», намеренно насмехаясь. зажимает сигарету губами, показывая на то, что говорить он об этом не собирается, так что бронкс очевидно идёт нахуй. американец особо ни на что и не надеется, пожимая плечами. окурок летит в пепельницу, а руслан разворачивается и собирается уходить, когда резко останавливается, придерживая на плечах чужую кофту. нэйтен удивлённо следит за ним взглядом, резко уводя тот в сторону, немного неловко прикусывая губу. — так проще жить, — теперь бронкс держит в руках свою вещь, которую скинул енисейский, окончательно уходя обратно в квартиру. нэйтен стоит ещё пару минут, обдумывая слова, сказанные красноярском, с чего-то неожиданно тушуясь, ощущая явный дискомфорт с непривычкой. — fuck, — нью-йорк чертыхается, цыкая. — этот придурок. — с чего-то раздражённо шипит себе под нос, недовольно пиная под ногами какой-то предмет, громко хлопая дверью балкона, получая за это уже от енисейского.

***

целоваться с русланом странно. поцелуй с ним на вкус как сигареты, с каким-то сладким привкусом, отдающим понятной горечью. вообще это у них по сути первый нормальный поцелуй, в котором нэйтен успел хоть что-то почувствовать. обычно их поцелуи были похожи на что-то странное, хотя это можно было назвать скорее лобызанием. короткие, зачастую грубые, впечатывающие, кусающиеся — любой эпитет, дающий намёк на то, что романтического в этом было просто ничего. впрочем, в этом поцелуе тоже была отнюдь не романтика. скорее какой-то исследовательский интерес, а вот что искал каждый из них — разные вопросы и разные ответы. нэйтен целовал лениво, будто распробывая. запускал руку в спутанные красные волосы, словно заново пропуская пряди сквозь пальцы, хотя делал это до этого: часто небрежно, грубо. другой рукой сминал чужую талию, крепко цепляясь, иногда коротко царапая кожу ногтями. руслан же цепляется за воротник его толстовки двумя руками, тянет на себя так, что бронкс в первые минуты думает, что порвётся. уже после приотпускает, а натяжение в области шеи спадает, однако пальцы продолжают намертво держать ткань. — фу, посоветую тебе хорошие сигареты, а не это, — отплёвывается нэйтен, отстраняясь. показушно «сблёвывает», показывая всё своё отношение ко вкусу руслана. молчит о том, что всё же с удовольствием и неким упоением погружался вот в это вот что-то, плевав на постороннее. — конечно, сладкий, ради тебя могу даже бросить, — руслан откровенно насмехается, вытирая губы. тоже молчит о том, что готов был порвать кофту на бронксе, только бы продлить момент. они смотрят друг на друга пару минут. смотрят в глаза, что-то для себя решая. красноярск кусает губу, насмешливо улыбаясь, а нью-йорк прикусывает дужку своих очков, снятых только что. енисейский подходит близко, буквально впритык, дыханием опаляя лицо напротив. бронкс закусывает дужку сильнее, грозясь сломать. — ничего больше. — руслан выдыхает в чужие губы, смотрит потемневшими зелёными глазами. нэйтен буквально смеётся, кусая уже губу. — ничего больше. — сказано с улыбкой, глаза в глаза. нэйтен улыбается шире, плавно отстраняясь. смотрит как-то странно, хотя за тёмными очками, которые он вновь надел — ничего не видно. — я в москву. полечу обратно в сша. — говорит для чего-то, наверное чтобы восполнить пустоту. руслан безразлично жмёт плечами. — удачи.