Я хочу быть с тобой

      Сколько себя помнит, он всегда был простужен. То нос заложен, то в горле неприятно першит, из-за чего хочется прокашливаться каждые полминуты, то и вовсе неделями держится температура, та самая не слишком высокая, но достаточно, чтобы кружилась голова и всё тело ощущалось тяжёлым, почти неподъёмным мешком с костями.       Вот и сейчас, шмыгая носом, он выходит из кабинета директора, потирая слезящиеся от аллергии глаза рукавом школьного пиджака. Он опускает голову, прячется в тени, куда солнце, словно всевидящее око, мерцающее за окном, не может заглянуть. Мальчик давно знает, что его слёз, по какой бы причине те ни были, никто видеть не должен — это страшный позор, навечно липнущий на спину клейким стикером как ещё один ярлык.       «Плакса».       Фёдор совсем не такой. Мать рассказывала, что, даже будучи младенцем, он плакал крайне редко, да настолько, что даже когда хотел есть, просто издавал тихие нечленораздельные звуки, размахивая крошечными ручонками. Мальчик не плакал, когда в семь лет падал, учась кататься на велосипеде, не плакал, когда в десять получил неуд за то, что спорил с учителем, не плакал и когда серьёзно заболел младший брат.       Не то чтобы они не были близки. Сигма младше на четыре года, и мать воспитывала их в одиночку, поэтому Фёдору часто приходилось выступать в роли няньки. Он даже полюбил это маленькое несмышлёное существо, которое постепенно становилось всё больше и больше похожим на человека. Фёдору нравилось наблюдать за тем, как брат растёт, как учится ходить и говорить, совершает так много ошибок, но встаёт, спрашивает непонятное, хлопая своими наивными серыми глазами.       Вообще-то его имя Серёжа, но так его зовёт только мама, а Фёдор ещё с раннего детства называл его именно восемнадцатой буквой греческого алфавита. Мальчик родился в субботу — Σάββατο, и в этот день, в жаркий, отвратительно солнечный и душный июльский день, наконец раздались первые гулкие раскаты грома. Через несколько минут крупные капли начали окроплять сухой асфальт давно всеми желанной влагой. Они ехали в больницу вместе, но Фёдор не переживал — он завороженно глядел в поцарапанное окно такси эконом-класса, наблюдал за тем, как люди прячутся под козырьками подъездов, забегают в магазины и кафе или просто прикрывают голову руками и сумками, чтобы спрятаться от назревающего ливня. Ему самому в этот момент сильно, до ломки в костях, хотелось выбежать, промокнуть, заболеть, но насладиться прохладой небесных слёз.       Сигма родился в хороший день. А сейчас Фёдора отпустили с уроков посреди майского, раздражающе солнечного дня, потому что Сигма попал в больницу и, конечно, потому что мать снова не смогла остаться с ним.       Он не спешит, пусть и идёт широкими шагами: в этой ситуации нет ничего особенного. И Фёдор не переживает, правда, он не думает, что именно в этот раз страшный по звучанию диагноз окажется достаточно страшным не только на словах, но и на практике. И всё же, держа руки за спиной, он заламывает пальцы, а спину держит неестественно прямой, как будто стоит ему только чуть-чуть расслабиться, и переживания, внушаемые мрачным голосом учителя и беспокойным матери, обрушатся на его голову, заполонят мысли, и без того полные мерзких рыжих тараканов, щекочущих череп изнутри.       Шум отвлекает — эхом раздается на лестнице. Фёдор хмурит брови, останавливаясь у самого дверного прохода, недоверчиво вслушивается, на долгие минуты прекращая двигаться совсем, чтобы не выдать себя.       Несколько разных голосов спорят, кажется. Двое довольно низких звучат угрожающе, говоря на повышенных тонах, в то время как третий, голос повыше, помладше, звучит скорее весело, словно все они шутят. Фёдор хмурится сильнее: его не слишком волнует, что за перепалка там происходит, но звук раздается с нижних этажей, что значит, ему никак не миновать встречи нос к носу со спорщиками. Разумеется, он не боится. Фёдор Достоевский в этой школе известен почти каждому из-за того, как гордится его успехами директор, везде и всегда хвастаясь гениальным учеником, словно бы достижения Фёдора — вовсе не его, а директорские. Единственный плюс в таком привилегированном положении состоит в опасениях остальных: с Фёдором сталкиваться себе дороже, вот к нему и не лезут никогда, как к другим «заучкам».       — Парни, ну вы что, это была простая шутка! — Со смехом отнекивается голос младшего, слишком звонкий, режущий слух, что заставляет Фёдора поморщиться.       И такой ответ двух других совсем не устраивает. Достоевский слышит матерные выражения, едва разборчивые угрозы и глухой звук удара — он закатывает глаза, наконец делая шаг на лестницу.       Он спешит. Какая разница, что там происходит, если, увидев его, спорщики наверняка разбегутся в разные стороны?       Однако даже когда Фёдор приближается, голоса не стихают, а звуки ударов повторяются — глухие, немного будто бы скользкие. От них Достоевскому хочется чесаться и жмурить глаза.       — Съеби отсюда, — чуть ли не рычащим, как у дикого зверя, голосом, почти выплёвывает один из голосов.       И только тогда Фёдор возвращается в реальный мир из своих мыслей, как всегда завлёкших его внутрь себя. Он медленно оглядывает всю троицу, оставаясь где-то в полутора метрах от них. Обращается к нему один из старших. Его голос явно прокурен — грубый, даже скрипящий, он не вызывает ничего, кроме гусиной кожи на шее от неприязни. Второй старший стоит чуть позади, он выше первого, а лицом напоминает мопса — такое оно опухшее, как с бодуна, и приплюснутое. И третий, сидящий на полу… Фёдор его знает.       Мальчишка в синих брюках не по размеру, напоминающих скорее бриджи, из-под которых виднеются ярко-красные высокие носки, в мятой незаправленной рубашке и вязаной жилетке поверх, такой же синей, как брюки, но в серую клетку. Его белёсая коса растрепана, а рубашка испачкана — пачкается дальше из-за крови из носа, стекающей по губам и подбородку к шее и странно стоящему воротнику рубашки. Отвратительный контраст.       — Ты глухой или тупой? Вали отсюда!       Они старше, может, на пару лет, гораздо выше и Фёдора, и этого мальчишки, имя которого он вспомнить не может, пусть точно видел эту косу перед носом чуть ли не каждый день.       — Животные, — бормочет себе под нос Достоевский, закатывая свои глаза и вновь переводя взгляд на Косичку, как он прозвал его в своей голове. Тот смотрит в ответ с каким-то странным интересом, даже не морщится от боли, будто не его только что били и, судя по грязи на одежде, пинали, сверлит своими такими же странными разноцветными глазами. — Прекратите балаган. Если из-за вас меня задержат, будет крайне неприятно.       Фёдор с каким-то тихим укором покачивает головой и отводит взгляд от Косички к старшим. Эта ситуация начинает его раздражать, и не только потому что тратится его время — он не понимает, почему просто не прошёл мимо.       — Хочешь на место этого клоуна?       Косичка издает смешок, и Мопс тут же оглядывается на него, будто одними глазами грозится продолжить начатое, доломав уже нос младшего. Однако он так же быстро с каким-то сомнением оглядывает Достоевского, застывшего перед ними, кажется, с абсолютно безразличным видом. Тогда Мопс подходит к своему другу и касается его плеча, что-то шепча тому на ухо. Пару секунд ничего, кроме их шёпота и переглядок не происходит, но Фёдор уже догадывается, что именно говорит Мопс, а потому скрещивает руки на груди, педантично перед этим поправив слегка съехавшую лямку рюкзака.       Сейчас есть только два варианта развития событий.       — Да хуйня это всё! — Укурыш вскидывает руки и слегка толкает Мопса в плечо, после чего угрожающе расправив плечи, идёт прямо на Достоевского. — Что, спиногрыз, блатной?       Тогда то на бледных и слегка потресканных губах Фёдора возникает острая, совершенно несвойственная детям его возраста улыбка, которая, однако, вовсе не кажется противоестественной: всё благодаря тёмным глазам, отливающим чем-то винным, почти фиолетовым, что смотрят слишком взросло.       Значит, первый вариант.       Он успевает перехватить руку Укурыша, что тянется к его воротнику и, мгновенно оказавшись за спиной неповоротливого старшеклассника, заламывает её до слышного хруста.       Косичка тоже не дремлет — он резко вскакивает на ноги, утирая кровь под носом рукавом, и сразу же с размаху пинает Мопса под колено. Мальчик победно улыбается, глядя сверху вниз на схатившегося за лодыжку бугая.       Фёдор толкает Укурыша в спину, разворачивается и, пока они не успели опомниться, стрелой подлетает к Косичке, хватая его за запястье.       И тогда они бегут.       — Теперь вы ещё больше похожи на двух голубков, петушары! — Кричит Косичка своим противным звонким голосом, поворачивая голову назад. Он не пытается вырвать руку — послушно следует за Достоевским. — Идите и подрочите вместе в туалете, как любите!       — Помолчи, господа ради.       Их шаги эхом будто бы заполняют всю лестничную площадку, а через полминуты раздаются и другие — более тяжёлые, сопровождаемые теперь руганью и шипением.       Ступенька за ступенькой они сбегают вниз на два этажа — прямо к выходу. У Фёдора быстро устают ноги, лёгкие начинают гореть ещё быстрее, а глаза, только что, кажется, бывшие совсем сухими, вновь слезятся, мешая видеть дорогу. Он даже не проклинает свою аллергию, не желая тратить время на бессмысленные внутренние жалобы. Фёдор, никогда ранее не сбегающий, просто продолжает бежать вперёд, не переставая сжимать чужую руку в своей.       Они заворачивают в длинные ряды вешалок, совсем пустые в мае, никому не нужные. Фёдор не хочет прятаться и ждать — ему давно пора уже быть на улице, ехать в больницу, а не спасать какого-то глупца.       Его пальцы расслабляются, отпуская чужое запястье.       — Подожди, что дальше?       Голос у Косички сейчас удивленный и какой-то жалостливый — совсем как у малого дитя.       — Я ухожу.       — Уходишь? Тогда я…       Не дослушав, Фёдор в секунду достает из нагрудного кармана платок, пихает его в лицо мальчику и отворачивается. Будь ему хоть сколько-то не всё равно, он позаботился бы о том, чтобы доставить Косичку в медкабинет, помочь остановить кровь из носа или обработать ссадины, которые он заметил, бегло оглядев того ещё на лестнице. Но это не его ума дело. Так считает Достоевский, несмотря на заметную одышку, быстрым и широким шагом уходя к выходу, где пожилой охранник уже давно уснул за просмотром сериала на своем маленьком телевизоре.       — Постой! Постой, Федь, можно я с тобой?       Белобрысый, этот странно, слишком уж ощутимо разглядывающий Фёдора мальчишка, возникает рядом. Скосив глаза в его сторону, Фёдор замечает улыбку и чуть прищуренные глаза. Он морщится.       — Нет.       — Знаешь меня? Я Коля!       Надоедливый, словно мушка, раздражающий. Его интонация бесит, как и его пытливые глаза. Почему только Фёдор не прошёл мимо, когда ещё мог?       — Отстань от меня.       Он не останавливается, старается даже не смотреть в сторону продолжающего преследования мальчика. Коля? Странно не знать имя такого заметного человека. Невольно Фёдор начинает перебирать в голове воспоминания: может, он слышал этот голос на переменах или встречал его на школьных мероприятиях? В голову, однако, ничего не лезет, кроме этой белой косы, тонкой, слегка растрепанной, развевающейся за спиной мальчика при каждом его шаге. Идеальный блонд, холодный цвет, наверняка тонкий, хрупкий волос — Фёдор даже может представить, каков он на ощупь.       — …у тебя есть друзья? — Кажется, он не замолкал всё это время, но Фёдор не слушал. — Подумать только, тот олух не знал тебя! Я думал, ты знаменитость, но он, значит, перенюхал в туалете своей этой дряни… Представляешь, я увидел, как эти двое выходили из одной кабинки! Ещё и поправляли свои…       — Послушай, Николай. — Вот теперь Достоевский останавливается, сжав от раздражения зубы. Они уже отошли от школы, почти вышли из двора, но этот… — Почему ты идёшь за мной? — маленькая, буквально секундная пауза сомнений, и бледная, чуть ли не белая рука вздымается, жестом приказывая молчать. — Нет. Не отвечай. Просто сгинь.       Однако сколько бы Фёдор не ускорял шаг, он слышит вторую пару ног позади, видит на периферии мельтешение и кусает щёки изнутри, стоит в очередной раз мальчишке сзади шмыгнуть своим окровавленным носом. Спускаясь по лестнице, он насчитал всего четыре отчётливых удара, но сколько их было до его прихода, остаётся лишь гадать. И сколько из них пришлось на лицо?       Людей на улице почти нет, как и машин. Тонкая улочка едва ли кому-то нужна, вся пыльная, с облезшей на домах краской и пробоинами в асфальте. Вдоль неё идти жарко: тени нет ни на одной её стороне, а палящее солнце для Достоевского, предпочитающего затяжные проливные дожди, становится невыносимым всего за пару минут. На лбу выступает пот, голова кружится — Фёдору всегда становится дурно в такую погоду. Не до такой степени, чтобы тут же упасть в обморок, и всё же приятного в подобных прогулках мало.       — Зачем ты меня преследуешь? — Не выдержав этого молчаливого присутствия, он спрашивает так, будто не хочет слышать ответ, а просто нуждается в том, чтобы сказать что-нибудь, ощутить, что идёт за ним не призрак, не тень, а самый настоящий человек. Майская духота вкупе с преследователем совершенно не радуют.       — Зачем ты мне помог? — Отбивает Николай, усмехаясь куда-то себе под нос, как если бы придумал шутку, но не решился её озвучить. Он не ждёт ответа, лишь делает пару широких шагов, оказываясь рядом с Фёдором. — Я не могу пойти домой раньше, чем закончатся уроки.       Фёдор фыркает. Только ответа у него не находится: Николай не мог остаться в школе, когда двое старших ищут его, не может пойти домой. Но зачем идти с ним так, будто он бездомный котёнок, увязавшийся за первым попавшимся человеком?       — Куда мы идём? — Он больше не утирает кровь, только облизывает губы, чтобы тёмные, подсохшие её сгустки не мешали говорить. Давно пропитавшийся алым платок, однако, Николай не выбрасывает, а лишь сжимает в руках.       — В больницу.       Фёдор вновь ощущает пытливый взгляд, хмуро отводит собственный в сторону. Он не хочет делиться причинами, не хочет и грубо пресекать попытки узнать, что кажется удивительным. Но Николай не спрашивает. Он останавливается у автобусной остановки, и Фёдор невольно останавливается тоже, оборачиваясь.       — Ты чего? — Недоуменно поджав губы, Фёдор только сейчас осматривает Николая внимательнее. Его брюки испачкались, где-то даже порвались, его жилет съехал, теперь не прикрывая одно плечо, а весь воротник рубашки пропитан кровью. Если бы не лицо, можно было бы подумать, что тот просто облился соком.       — Ты же про третью? До неё всего две остановки, и ты спешил. Мы поедем на автобусе!       — У меня нет денег.       Признание слетает с губ просто, как будто Фёдор вовсе не стыдится того, что зашивает носки по несколько раз, что стрижёт себя сам и что принимает подачки от государства, выдающиеся их семье из-за статуса матери — матери-одиночки. Конечно, обычно у него есть немного наличных на обед или чтобы сходить в магазин после учёбы, но не всегда. Не сегодня.       — У меня тоже, — улыбается в ответ Николай, по-птичьи склонив голову набок. С его неряшливым, откровенно потрепанным внешним видом это выглядит даже жутко, но почему-то Фёдор почти улыбается.       Он смотрит слегка озадаченно, но вполне себе понимает, что собирается устроить его новый знакомый. Он хочет воспротивиться, правда, он ведь не какой-то преступник и даже хулиганом его назвать язык не повернется, тем более что быть пойманным и платить затем штраф будет совершенно неприемлемо в его ситуации. Но он не отказывается и не делает ничего, чтобы остановить будущий фарс.       Автобус подъезжает почти сразу, сразу нужный, как будто вселенная слушается Николая, потакает его желаниям, ущемляя при том желания Фёдора. Он ещё не решил, стоит в сомнениях, держась за слабую надежду придумать повод, чтобы не делать этой нелепости, импульсивной глупости. Но Николай запрыгивает в полупустой автобус зайчиком, и Фёдор, помявшись ещё несколько секунд, сдаётся.       — Только потому что я спешу, — строго оправдывается он, будто оказывает этим милость Николаю, снисходительно принимая его детское баловство.       Николай лишь приглушённо смеётся, взбираясь на самое заднее сидение. Приходится пойти за ним, присаживаясь рядом — аккуратно, буквально противоположно первому. Но не зацикливаясь на этой мысли, Фёдор принимается осматривать других людей, ищет взглядом кондуктора. Его тревожит эта ситуация и своё же решение, своя слабость, проявившаяся так внезапно рядом с этим чудаком. Наверное, это простая жалость.       — Эй, смотри на меня. — Шёпот раздается чуть не у самого уха, отчего Достоевский легко вздрагивает и тут же отодвигается от раздражителя, залезшего в его личное пространство. — Да не дёргайся ты! Просто сделаем вид, будто увлечённо болтаем. Вот скажи мне, почему у тебя красные глаза?       — Аллергия, — он скрещивает руки на груди, поджимая губы. С одной стороны, Фёдору нечего опасаться, ведь такой чудак, как этот, навряд ли станет портить ему жизнь теми способами, какими могли бы остальные, но с другой — Николай его напрягает. И эти разноцветные неестественные глаза, и светлые, почти белые волосы. Николай похож на существо из другого мира, похож на нечто совершенно не подходящее этой школе, этим улицам и этому городу. — А как ты собираешься забрать свой рюкзак?       — Никак.       Отчего-то эта ситуация начинает казаться ещё более нелепой. Фёдор, сказать честно, готов смеяться в голос от всей абсурдности: помятый и окровавленный Николай со своей улыбкой, он сам, чистенький и защищающийся непонятно от кого. Неужто от Николая?       До следующей остановки к ним никто не подходит — кондукторша разговаривает с какой-то старухой. Фёдору эта возможность кажется подходящей: он лезет в рюкзак, чтобы достать влажные салфетки и как бы нехотя протянуть их Николаю.       — Спасибо! — Он улыбается столь непринужденно, что на мгновение Достоевский задерживает взгляд на этом мягком изгибе, на губах с едва заметной выемкой, на губах без маленьких ранок и трещин. — В общем, когда она подойдёт, мы…       Это так глупо. У Фёдора, наверное, не хватит смелости рассказать кому-либо, что он согласился на такой паршивый план. Это просто невыносимо.       Стоит кондукторше подойти, спрашивая, оплатили ли они проезд, как Николай, вежливо поздоровавшись, комкает испачканную салфетку. Он извиняется и начинает проверять каждый карман якобы в поисках мелочи, а попутно рассказывает их историю, разумеется, опуская некоторые детали. Он жалостливо и крайне слезливо ведает ей о том, как на него напали хулиганы, как избили, просто потому что он попался под руку, как «Федя», внезапно став его лучшим другом, жертвуя собой, спас его и как они бежали от упомянутых хулиганов, еле успев заскочить в первый попавшийся автобус, чтобы от них оторваться. Кондукторша, до этого смотрящая на них немного строго и раздражённо, округляет глаза, беспокойно спрашивая, часто ли такое случается, начиная задавать всё больше вопросов. Она звучит так, будто они её внуки и её сердце сжимается лишь от вида синяков, расцветающих на лице Николая — Фёдору даже становится её жалко.       Но затем двери открываются.       В этот раз его, Фёдора, запястье оказывается в плену чужих пальцев, немного влажных после салфеток. Николай срывается с места резко, минуя кондукторшу ещё до того, как она успевает что-то осознать. Его белёсая косичка, такая растрёпанная, что уже и не различить в ней трёх прядей, становится единственным, что может видеть Фёдор, пока они, выпрыгнув из автобуса, бегут по улицам, сворачивая то туда, то сюда. Он плохо знает эти места, его вновь душит одышка, по лбу стекает пот, но ноги сами несут вперёд, пока кровь, разгорячившись, буянит в венах, пульсирует где-то в голове.       Это слишком глупо — нарушать закон ради такой мелочи, рисковать так сильно, необоснованно. Но это весело.       Завтра Фёдор забудет это — такое обещание он себе даёт. С завтрашнего дня он больше не посмотрит на Косичку, больше не поздоровается с ним, даже если тот поздоровается первый. Это не для Феди, у него попросту нет времени на такие глупости, учитывая брата, маму и всё остальное. Кому вообще нужны друзья, тем более такие чудные, склоняющие к плохим вещам? Ему — точно нет.       Но пока что он смотрит, позволяя себе ещё разок заострить на этом внимание.       Коса, которую он так хочет переплести, чтобы не выглядела так ужасно неряшливо.

***

      — Значит, твоя мать уже тогда собиралась съехать? — Коля, смотря куда-то вниз, на тёмный двор, аккуратно, даже боязно сжимает пальцы Феди в своих, растирая их, чтобы хоть чуточку согреть.       Тот выдыхает в окошко серый дым, стряхивая пепел сигареты, который всё равно попадает на рукава свитера, теперь спущенные. Коля угадал — они слишком длинные для Феди.       — Она уехала через месяц, — он кривится, вновь затягиваясь, когда языка касается мерзкий вкус. Вновь выкурил до фильтра. — Сегодня написала, что у нас появился брат.       — Сигма знает?       — Нет.       Николаю жаль. Он, правда, не догадывался о происходящем. Он не знал, что Фёдор не высыпается, потому что работает по ночам, не знал, что они живут одни уже так долго, с их восьмого класса. Однако сам он сделать ничего толкового не может — Коля только кладёт голову на плечо человека, за которого беспокоится, пока тот поджигает третью подряд сигарету, несколько раз щёлкая зажигалкой с логотипом ближайшего супермаркета.       — Ты знаешь… — Коле сложно говорить на серьезные темы. Он ни с кем не был так близок, чтобы в этом была надобность, но он старается, даже если обычно звонкий голос сейчас звучит так неуверенно, — ты можешь звать меня так хоть каждый день. Дедушка всё равно ничего не слышит.       Фёдор хмыкает, усмехнувшись самую малость, так, чтобы Николай ничего не заметил. Кажется, его глаза всё ещё заставляют что-то внутри Фёдора перевернуться, спутаться и сломаться. Но теперь это приятно. Теперь Фёдор хочет чувствать на себе этот взгляд чаще — не пару секунд после уроков, не время от времени на их занятиях, не украдкой, будто втайне от него. Фёдор хочет развернуться и коснуться румяного лица, хочет заглянуть в голубой и зелёный глаза, отвечая им таким же внимательным взглядом, побеждая в гляделках, потому что он уже давно умеет смотреть на это яркое, солнечное существо долго. Весь учебный день, например. Каждый день садясь за ним, но нарочно через пару парт, чтобы не раскрыть себя, прячась. Прямо как сейчас, ведь Фёдор не следует своим прихотям.       — Ладно.       Ветер задувает едкий дым обратно на балкон, и Коля, ёжась, жмурит глаза, когда их начинает жечь. Он прижимается ближе к Фёдору, обнимает его свободную руку, почти на ней повиснув, потому что он так сильно хотел этого, грезил о таком, и сейчас он просто не может прекратить — Коля хочет бесконечно касаться его, хочет гладить, обнимать, хочет быть рядом, быть с ним. И теперь он наконец дышит спокойно, даже если сердце всё ещё сходит с ума, не привыкшее, не освоившееся. Сможет ли оно вообще приспособиться, когда Фёдор немного наклоняет голову, укладывая её на макушку Коле, и переплетает их пальцы, пусть и вяло, пусть немного неловко?       За ними мелькает ещё одна светлая макушка. И Фёдор, и Николай отчётливо слышат шаги — твёрдые, будто спешащие, слышат шмыганье носом и всё понимают. Никто из них, однако, не меняет положение. Наверное, стоило бы, но в мыслях обоих возникает только пара слов:       «Ещё чуть-чуть».