Я хочу быть с тобой

      Слёзное небо, прикрываясь темнотой мартовского вечера, не могло более удерживать своего горя. Тихий дождь зашелестел по крышам, трубам, темному от влаги асфальту, пьяно шепча слова отчаяния, полные сожалений и новых надежд. Время тянуло к двенадцати, но улицы этого города никогда не были пусты. Даже старый сизый туман не мог скрыть всех потаённых разговоров, всех обещаний и преступных предательств, совершённых под мигающими, еле сохраняющими теплый жёлтый свет фонарями. Таковым был каждый вечер в Петербурге. Когда мирное население дня ложилось в кровати, когда последний ночник в комнате последнего ребенка погасал, если всмотреться в темноту, можно было заметить сверкающие глаза дьявола — покровителя заблудших в Туманном Альбионе России душ.       Он случайно попал в этот новый мир. Вообще-то, ему было всего шестнадцать, и комендантский час давно наступил, но разве мог он, безнадёжный романтик, не побежать к любимому человеку, когда тот в нём нуждался? Николай Гоголь улыбался собственным мыслям, а щёки его пылали. Ни морось, ни туман не смущали юношу, а темнота и более, влекла его за собой, забирая юное сердце в своё полночное чистилище. Он всё воображал, как безразличный, вечно отстранённый и такой холодный во всех отношениях Феденька сидит на балконе в школьной слегка помятой рубашке и, закуривая, думает о нём. Представлял, как пропахшими сигаретным дымом пальцами он набирает сообщение и сомневается: отправлять или нет? Его брови хмурятся чуть больше обычного, противоречия сковывают его душу, но, преодолев своё смущение, он делает шаг навстречу, а щёки его тут же румянятся, придавая серьезному лицу ещё больше очарования.       Гоголь же не сомневается в своих чувствах, мысленно окрестив Достоевского любовью всей своей жизни.       Не сомневается, даже когда наступает в лужу, и его кроссовок неприятно промокает — он совсем забыл о трещине на подошве и теперь слышит хлюпанье, а мокрый носок заставляет поёжиться. Гоголь содрогается от крупной капли, удачно подгадавшей момент, чтобы упасть прямиком ему на макушку. Мурашки покрывают руки под ветровкой.       Холодно. Он почти не чувствует пальцев, но улыбка застывшим воском держится на его лице. Кажется, будто холод становится неистовым жаром. Бледная кожа на ощупь, как снег, но внутри расцветают целые сады хризантем, пионов, роз и всех цветов, значащихся в списке символов любви. Чувства растут и множатся, за каждой мыслью следует другая, более пламенная и яркая. Коля думает о том, что же подарить Феденьке на день рождения, на день влюбленных, не забывает и о годовщинах, и в какой-то момент осознает, что в голове пустота, состоящая из бесконечности эпитетов, имеющих право стоять рядом с его именем.       Он снова вынимает разбитый телефон из кармана — упал почти сразу, как купили, а денег на ремонт не было, да и не мешают особо трещины, тонкой паутинкой затянувшие верхнюю часть экрана.       На экране блокировки, как положено: время, температура, пустая шторка уведомлений и светлый фон — на фотографии сонный Феденька, сидящий на скамье освобожденных от физкультуры, залитый лучами весеннего солнца. Сидит сгорбившись, буравит угрюмым сощуренным взглядом мимо пробегающего одноклассника и, видно, всеми силами пытается сдержать зевоту. Коле всегда казалось, что невыспавшийся Феденька точь-в-точь старый гордый кошара — смотрит нагло, двигается размеренно, с заметной ленцой, а уши всё равно, стоит сказать что-то непосредственно ему, навострит.       А руки! Бледные тонкие запястья, длинные худые пальцы. Ну не выглядит Федя физически подготовленным человеком, имея такие лапки, тут каждый ошибался, полагая, что тот не может дать сдачи, не то что накинуться первым. Однако ситуация вновь была кошачьей — розовые подушечки таили в себе острые когти, а в его случае неслабый кулак, способный и нос сломать, и челюсть вывихнуть.       Одной рукой Гоголь трёт щеку. Ему тоже доставалось не раз и не два. Но если все прочие драчуны били правым кулаком, то Феденька предпочитал левый. Он не левша, вовсе нет, но очень берёг руку, которой пишет, не желая видеть на ней ссадин и синяков. Кто-то мог бы назвать это глупой заморочкой, а Гоголю нравилось. Разве что, он так и не решил, к какой кисти, встав на одно колено, хотел бы галантно прильнуть губами: нежной и чистой правой или покрытой редкими розоватыми шрамами левой.       Пальцы пытаются наскоро ввести пароль, но крупные капли дождя, разбиваясь об экран, сбивают телефон, нажимая на лишние цифры. Гоголь спешно вытирает стекло об уже намокший шарф, от чего на экране остаются разводы с прилипшими шерстинками. Разблокированный телефон высвечивает уже открытый чат. Большинство сообщений в нем однотипны: время-место, время-место, но последнее пришедшее сообщение в корне отличается:

Феденька 13.03, 23:13 «Приходи.»

      Душа расцветает при одном взгляде на сообщение, прочитанное уже не менее десятка раз. Гоголь жмурится в попытке сдержать нахлынувший восторг и глубоко дышит, успокаивая бешено стучащее сердце. Он и ранее бывал в гостях у семьи Достоевских, но никогда по просьбе самого Феди. Обыкновенно он приходил туда по четвергам, Феденька помогал ему с химией. Иногда место встречи менялось, когда его младший брат снова ложился с простудой, гриппом или ещё чем похуже — у обоих братьев иммунитет был на редкость слабый. Тогда они встречались в дешёвых забегаловках, задерживались в свободных классах после уроков или, что случалось всего пару раз, вместе молча шли в приличную кофейню, которая находилась в паре автобусных остановок от школы. У обоих семьи слабо обеспечены, и позволять себе подобное чаще они не могли.       Разговоры их редко отходили от темы учёбы. Когда Гоголь пытался хоть немного разговорить Фёдора, тот замыкался пуще прежнего, его холодный взгляд становился декабрьской лужей, покрытой коркой льда, а руки тут же прятались под стол или в карманы. Не будь Достоевский собой, Коля бы точно списал подобное поведение на стеснение или страх, но этот человек скорее просто не желал быть узнаваемым, не хотел отпечатывать себя в памяти других, оставаясь молчаливой тучей среди облаков — иными словами, завлекал Колю всем своим видом. У него был высокий авторитет в школе, начиная с младших классов: многие девушки тайно или не совсем вздыхали по нему, мужская половина коллектива даже побаивалась, учителя уважали и почти не трогали — все и без того понимали, что юноша знает всю программу наперёд. Но вот спросите любого его знакомого о его друзьях, и ответом будет лишь неловкое пожимание плечами, мол, чёрт его знает. Здесь и не поспоришь: Федор Достоевский, будучи лучшим из лучших, кого столь часто ставили всем в пример, не стесняясь его присутствия, без причины ни с кем не разговаривал, а взгляд его, цепкий, но пустой, только презрительно косился на раздражающих личностей — тех, кто пытался к нему подойти с разговорами и, что хуже, просьбами, или попросту проходил мимо слишком близко. Достоевский говорил только с теми, с кем желал сам, что касалось и репетиторства с Колей. Нередко случались дни, когда он не произносил ни слова. Он тогда лишь протягивал Коле листки с заданиями, смотрел, как тот выполняет, и укоризненно качал головой, когда тот ошибался.       Подъездная дверь облеплена просроченными объявлениями об отключении отопления, электричества, рекламными брошюрами. Половина листков уже порвана, остальную часть еле разберёшь — некачественная печать растеклась от дождевых капель. Двор-колодец выглядит немного жутким и душным. Вокруг, кроме пары бездомных кошек, затаившихся под машинами, ни души, но кажется, будто даже сердцебиение ровными импульсами здесь эхом поднимается вверх, к небу, только не понять: своё или чужое? Несколько фонарей не работает, из-за чего половина открытого пространства полностью поглощена тьмой — протянешь руку и не заметишь, как нечто нечеловеческое цапнет, желая утащить в свой мрачный угол, в свою мёртвую обитель.       Коля не обращает на это внимания. В его глазах мир сейчас светлый, полный блестящих искр, словно его любовь погубила привычное течение времени, и не март сейчас вовсе, а теплый сухой июнь с белыми ночами и вездесущим запахом цветущей черёмухи — не слишком навязчивым и приятным, сладковатым.       Обледенелые пальцы набирают знакомый код. Феденька вообще не собирался говорить его, требуя, чтобы подопечный звонил, оповещая о своем приходе сначала в домофон, да и «будешь еще околачиваться здесь, мне оно не нужно». Но Гоголь поставил перед собой цель, и отказаться от неё значило бы признать поражение, чего юный романтик никак делать не собирался. В следующий раз он просто пришел раньше на два часа — знал, что Феденька, во-первых, будет занят, во-вторых, откажется принимать его вне обговоренного времени, и, в-третьих, не сможет воспротивиться своим выученным манерам и впустит бедного, мёрзнувшего на промозглой улице товарища. Товарища, что потратился на шоколад компании «Kinder» всех видов, которые смог отыскать, бегая по супермаркетам и маленьким ларькам весь прошедший вечер, чтобы совершить сделку с Достоевским-младшим. Сигме, к слову, за информацию потребовались лишь два шоколадных яйца с сюрпризом (Гоголь не знал, какие мальчик смотрит мультики, и взял с каждым по одному, тот выбрал с Hello Kitty и Смешариками), несколько молочных ломтиков и большая упаковка с обычными шоколадками, плюс парочку «Kinder Pingui» за молчание и щелбан «потому что захотелось». Стоило видеть, с каким гордым видом, так и источающим троекратное «ура» в честь не бесхитростной победы, Николай заявился в следующий раз. Жаль только, находчивость не произвела впечатления на предмет симпатии, тот бы и подзатыльник дал, да Гоголю было достаточно осуждающего взгляда, чтобы стыдливо поджать метафорический хвост и опустить метафорические ушки.       Сигме стало плохо после такого количества сладостей.       Лестничная площадка неприятна глазу. Стены вокруг сплошь разрисованы кривыми граффити и пошлыми надписями с дешёвыми признаниями в любви и различными грубостями. Где-то крошится штукатурка. На всех этажах висят листки с большим обилием ругательств — кто-то курит в парадной, чем раздражает других жильцов. Гоголю не нравится рассматривать их, поэтому взгляд опускается под ноги, пересчитывая ступени. Квартира Достоевских расположена на четвертом этаже — сто восемь ступенек, три пролёта, почти в каждом из которых лампочки либо ежесекундно мигают, либо и вовсе перегорели. В темноте он пару раз спотыкается, но лишь потому, что пытается перескакивать сразу через две ступени, пока, окрылённый возвышенным чувством, держась за потрёпанные лямки рюкзака, несётся к своей любви.       Оказавшись у двери, Коля останавливается, оперевшись о стену. Ему требуется минута, чтобы прийти в себя, ведь сердце оголтело стучит будто бы во всём теле, и он, кажется, может чувствовать, как кровь бежит по артериям, венам, как совершает круги по его телу, но, судорожно вдыхая ртом, он бездумно скидывает это на то, что он уже здесь, так близко к объекту чувств, и не ради каких-то реакций и формул, а вот так просто, словно Гоголь настоящий друг Феденьке, а то и не простой друг, а с важной пометкой «близкий».       После пары нажатий на слегка потёртую кнопку звонка, он слышит неразборчивое шуршание за дверью и усмехается. Он уже знает, что откроет младший из Достоевских, который очень злится на поддразнивания о своей хрупкости и достаточно низком, в сравнении со старшим братом, ростом, ведь ему «уже двенадцать», у него есть гордость.       …И он комплексует из-за невозможности посмотреть в глазок за счёт недостачи в десяток сантиметров, поэтому в прихожей всегда стоит табуреточка для этих целей, что мальчик яро отрицает, утверждая, будто она там для того, чтобы было удобнее обуваться.       Вопроса «кто там?» не слышится, Сигма гордо приоткрывает дверь и без него после ещё минуты шуршаний и с прищуром глядит на Гоголя.       — Поздновато для уроков, — подозрительно то ли спрашивает, то ли утверждает он, цепляясь неуклюжими пальцами за край рукава свитера, нещадно сжимая и оттягивая ткань, — язык у него острый до невозможности, но движения скованные и нервозные, чем он сильно отличается от скупого на болтовню брата с уверенными жестами, выверенными до совершенства.       — Я здесь не для этого, — весело тянет Николай, дожидается, пока Сигма откроет дверь шире, и тут же притягивает мальчика к себе, крепко сжимая в приветственных объятьях и заливисто смеясь, когда тот начинает тихо ругаться.       Сигма говорит в нос, отчего голос становится похожим на тот, что озвучивал старые диснеевские мультфильмы, только повыше и помоложе, без хрипа.       — Коля, мокро, фу! Убери свои тупые руки, блин, Коля!       Сигма вертится, грозно не произнося ни единого мата — Фёдор за это ругает. Из-за мокрой ветровки Гоголя его свитер крупной вязки тоже пропитывается влагой, поэтому когда хватка с лопаток пропадает, мальчик отпрыгивает в прихожую, подальше от своего мучителя.       — Мерзость! Ты с дуба рухнул?! Я и так, блин, уже неделю взаперти сижу, — теперь маленькие ручки скрещиваются под рёбрами, а злой взгляд прожигает незванного гостя, что уже лишь негромко хихикает в кулак в попытке успокоиться. — Он на балконе, заходи и перестань смеяться, п… придурок!       Гоголь бодро шагает за порог дома и, прикрывая глаза, громко выдыхает — всё же на улице было холодно, а здесь хорошо. Здесь ему не просто хорошо, ему здесь замечательно, и температура воздуха совсем не имеет к этому отношения.       — Сигма-а, при мне ты можешь не сдерживаться в выражениях! Обещаю, Феденька не узнает!       Онемелые большой и указательный пальцы слегка неповоротливо складываются так, словно держат собачку молнии, и «застегивают» изогнутые в блаженной улыбке губы. Сигма только хмыкает и, судя по звуку шагов, молча семенит в свою комнату. Не самый общительный мальчик.       — Зато он может запросто узнать о том, как ты его называешь, — слышится тихий хлопок двери, а Николай ёжится: Феденька ненавидит любые формы своего имени, кроме полной, так что такая угроза звучит довольно жутко даже из уст двенадцатилетки.       Прихожая всё та же, что и обычно: тёмный коврик у двери, надпись с которого давно стёрлась, остались только неясные очертания букв, но сколько бы Гоголь ни пытался прочесть, ничего не выходило, вся обувь разложена двумя ровными рядами: один, тот, что ближе к стене, почти целиком состоит из кед, потрёпанных, но чистых, пары строгих туфель и одних зимних ботинок, похожих на валенки. Второй же ряд поменьше, в нём много зимней обуви с тёплой и мягкой обивкой внутри и одна пара кроссовок, совсем новых, будто их только-только купили. Николаю нравится, как, только войдя в квартиру, можно легко понять жильцов, и словами не передать, как он взбудоражен тем, что прямо сейчас может позволить себе лишнюю минутку поглазеть на ставшее любимым место.       Помещение тёмное: пусть никто не спит, но большинство светильников погашены, что позволяет уютной полутьме расползтись по пространству, забирая себе убранные полки, полные не пыльных книг, напольную вешалку, плечики на которой почти все пусты, за исключением пары курток, маленького пуховичка приятного молочного оттенка и нескольких черных пальто, вычищенных до совершенства.       Фёдор любит чистоту.       Скинув мокрые насквозь кеды, Гоголь снимает портфель и кидает на пол. Он прихватил кое-что сладенькое и, вспомнив об этом, только когда слышит, как содержимое портфеля ударяется о пол, морщится, надеясь, что свой товарный вид оно не потеряло.       Он и Феденька в его извечной аккуратности слишком разные, но Колю это никак не волнует.       Когда куртка повешена рядом с остальной верхней одеждой и отодвинута в сторону, чтобы не пачкать остальное, Гоголь, шлёпая мокрыми носками по серому ламинату, спешит вглубь квартиры. Здесь сухо и тепло, здесь уютно, и он без угрызений совести считает это место своим вторым домом, даже если тайно от самих жильцов, если нежелательно. Здесь ему всё равно комфортно. Комфортнее, чем где-либо ещё.       Дверь на балкон слегка скрипит. Он закрытый, но небольшое окошко в углу открывается, и Фёдор часто курит здесь или, если плохое настроение, в подъезде, специально чтобы позлить соседей. Там, на пятом этаже, живёт вечно недовольная всем дама с мужем-подхалимом, который и расклеил те мерзкие бумажки с угрозами в каждом пролёте.       Заслышав приход Николая, Фёдор не поворачивается, а лишь выдыхает едкий дым в окно. Он всё-таки уже не в рубашке — на что Коля надеялся? Вместо этого на худощавой фигуре висит несоразмерно огромный свитер, в который, кажется, влезли бы сразу трое Достоевских. Не будь рукава предусмотрительно закатаны, Гоголь не сомневается, доставали бы до кончиков изящных тонких пальцев. Не больше, потому что руки у Фёдора по-настоящему длинные, как и он сам. Вытянутый силуэт настолько выделяется, что, завидев его тёмную фигуру в лесу, любой бы решил, что Слендермен из старой игры и правда существует. Привычные чёрные брюки весьма свободны, но худоба заметна даже так — щиколотки даже с шерстяными носками, натянутыми наверняка до середины голени, выглядят уж очень тонкими. В отражении окна сложно разглядеть выражение его лица, но Гоголю не кажется, что оно отличается от обыкновенного, лениво нахмуренного.       — Ты наследил в коридоре, — у братьев одна непонятная интонация на двоих: ни за что не разберёшь, вопрошают ли или констатируют факт. Коля находит это очень забавным, особенно когда видит, как это ставит в тупик других, даже если сам теряется каждый раз.       Он не подходит ближе — опасается спугнуть, ведь сегодня всё кажется немного не таким: вечер субботы, они вот только сегодня виделись в школе, как всегда лишь приветственно друг другу кивнув при встрече. Коля по обыкновению бушевал на каждом из уроков, без устали разговаривая, с кем попадется, и шипяще хихикая в попытке унять подступивший хохот, за что на химии получил сорок пять минут тяжёлого осуждающего взгляда с задних парт. Феденька как обычно бездельничал, игнорируя вечные попытки Гончарова поговорить на каждой из перемен, усердно пытаясь сосредоточиться на какой-то заумной книжке. Они не прощались, но и это было рутиной — пересечься взглядами после окрыляющего последнего звонка, но тут же отвернуться. По крайней мере, Фёдор отворачивался.       И вот они сидят на, вообще-то, довольно светлой кухне. Здесь белый кафельный пол, который Гоголь про себя считает крайне непрактичным — любое пятнышко заметно, что наверняка доставляет Феденьке множество неудобств — она заполняется светом от одной лишь простенькой люстры. Стены здесь по-советскому закрашены краской лишь наполовину, но не бледно-зелёной, как в больницах, а голубой, такого ясного, перенасыщенного оттенка, от которого, Коля слышал по телевизору, пропадает аппетит. Кухонька небольшая, даже тесная. Много места занимает столешница, расположенная вдоль стены и высокий желтоватый от времени холодильник с редкими магнитами: сувенирные из Турции и Египта, а также с Кавказа, объёмные, в виде живописных гор, и парочка выбивающихся: человечки в ярких костюмах из видеоигры, в которую Сигма сутками напролёт играет сидя на больничных, на что Фёдор нередко ругается, когда во время репетиторства даёт Коле самостоятельное задание и уходит проведать младшего брата. У широкого окна стоит немного пошарпанный временем квадратный стол из тёмного лаченого дерева, рассчитанный на четверых. Стоит отдать должное: без белой кружевной скатерти и небольшой вазы с засохшими цветами мимозы он выглядел бы куда более ветхим, Феденька хорошо постарался.       Он, такой чудесный, стоя с идеально прямой спиной, ставит чайник на плиту, и комнату заполняет еле уловимый запах газа. Коля же, уже сбегав за рюкзаком, достаёт из его недров, изрядно покопавшись, как будто это не рюкзак, а сумка Гермионы Грейнджер под заклятием незримого расширения, помятую пластиковую упаковку, внутри которой, тоже не самого презентабельного вида, лежит тортик — всё ещё аппетитный медовик, купленный по дороге в супермаркете: Коля бы раскошелился на что-то из кондитерской, но в такое время у него едва ли был выбор.       — Как тебя отпустили? — Подаёт хриплый после сигареты голос Достоевский, поворачиваясь к столу и устало присаживаясь сбоку от Николая. Он в этот момент двигается как-то уж слишком тяжело, из-за чего Коля почти начинает беспокоиться — почти, потому что Федя и сам прекрасно знает, если болеет. Его родителей Коля не видел, а вот то, как Фёдор беспрепятственно уходил посреди учебного дня, шепнув учительнице, что чувствует, как поднимается температура, — не раз.       — Не отпускали, — лукаво улыбаясь, как умеет только он, отвечает Коля. Хочется добавить, что это всё его любовь, его сильные, несокрушимые чувства, это его сердце, наполненное цветами, принесло его сюда, вырастив за его спиной крылья, сотканные из белых лепестков ромашек, неперменно нечётного количества — но отчего-то язык не поворачивается. День, видимо, неподходящий.       Более они не говорят. Фёдор прикрывает уставшие глаза — он не улыбается, выражение его лица снова угрюмое, но не мрачное, больше нет. Он кажется почти умиротворённым. Будто вот-вот тяжёлая голова упадёт на стол и вымотанный подросток уснёт глубоким сном, длинною в несколько суток.       Они почти не разговаривали в школе, но Коля всегда замечал.       Иногда Федя спал на каждом уроке, приходя в школу лишь чтобы отметиться. Он мог даже не прийти на урок, просто показаться вначале дня на глаза кого-то из учителей и отключиться где-то в уединенном месте: в медпункте или учительской, куда его пускала молоденькая преподавательница русского и литературы, очень любящая его сочинения. Порой синяки на лице Фёдора достигали таких масштабов, что тревожные родители называют «на пол-лица», он выглядел осунувшимся, его глаза совсем мёртвыми. Коля предполагал, что в такие дни он вовсе не спал.       И не то чтобы это как-то касалось его, они ведь никогда не считались друзьями, но порой, проснувшись в конце учебного дня, Фёдор замечал рядом с собой скромный одноразовый контейнер с парой бутербродов или бутылку холодного чая и шоколадный батончик.       Он никогда не любил молочный шоколад, но на губах возникал странный излом, стоило ему взглянуть на глупый рисунок лисёнка на упаковке.       — Ты снова получил тройку.       Феденька заговорил тихо, уставши, но недовольство в его голосе узнавалось без труда. Он, словно строгий родитель, отчитывал Гоголя за каждую недостаточно высокую, по его мнению, оценку.       — Рассказывать тебе о моих оценках явно не входит в полномочия этой старухи, — Коля очевидно притворно надулся, делая свой голос по-детски жалостливым.       Он не мог оторвать взора от возлюбленного. Лицо кривилось в фальшивой обиде, выражало самые что ни на есть вымышленные чувства, пока в искрящихся глазах виднелась реальность: восхищение, переживание, забота. Любовь.       — Прекрати валить их нарочно.       — Почему ты…       — Ты изрисовал бланк непристойными рисунками.       Это правда, которая не мешает ему дальше притворно возмущаться. Коле на самом деле казалось, что хуи там выглядели куда более к месту, чем буквы и цифры формул.       — Но я сделал первые два задания!       Фёдор тяжело вздохнул. Он почти лежит на столе, а Коля и не против. Только так он может беспрепятственно разглядывать предмет своей любви. Он даже осторожно, как к дикому зверю, тянет руку, чтобы коснуться чуть взлохмаченных прядей волос, расчесать их, заставляя струиться меж пальцев, но так и не доходит до них: Федя поднимает голову, и глаза его — тёмные и блёклые, почти матовые — устремляются прямо на Колю.       Он успевает одёрнуть руку.       — Ты знал решения для каждого, — его голос мрачен и холоден, но Колю устраивает и такой. Его вообще весь Фёдор устраивает.       Устраивает настолько, что он просто боится, что если сдаст на «отлично», то их совместные вечера исчезнут, Федя останется довольный проделанной работой, а вот ему придётся, смиренно вздыхая, словно влюблённая девица, наблюдать за отдалившимся недодругом-недорепетитором на переменах, не смея и слова сказать в его сторону, ведь «ни-ни, нежный нелюдимый Феденька такого не потерпит!»       Вообще-то Колю это даже бесит. Он — не все! Он не Гончаров и не один из их одноклассниц, что думают, будто их никто не слышит, когда перешёптываются на переменах, перемывая косточки одноклассникам и другим одноклассницам. А Коля слышит, Коля вообще всё замечает и их мечтательное хихиканье, когда тема заходит о недоступном никому Достоевском, тоже. Больше всего раздражает именно это: к его горлу так же подступает тот особый, глупый смех, когда Фёдор рядом, когда заправляет прядь своих вечно немного лохматых волос за ухо или когда смахивает с одежды будто и несуществующие пылинки, заметные одному ему. Чистоплотный, неоспоримо красивый, статный, спокойный и отстранённый — он настоящий идеал, главной герой подросткового романа с ужасно безвкусной обложкой.       Однако Коля Гоголь влюблён не в этого Достоевского. Он влюблен в Феденьку. В того, кто, смешно морща свой прямой нос, тихо, даже пискляво чихает, словно котёнок, когда не успевает протереть пол в квартире хотя бы два дня; кто раздражённо щёлкает костяшками пальцев, когда что-то идёт не по его плану — когда Коля, к примеру, валит проверочные по химии; кто мёрзет от единого дуновения ветра и дома укутывается в сто слоёв одежды; кто скрывает свою тонкую улыбку за кулаком, когда Коля забавно оступается, споткается и падает или снова и снова бьётся различными частями тела, не рассчитав скорость и врезаясь в дверной косяк, шкаф, даже холодильник — бьётся уже намеренно, желая увидеть морщинки под тёмными глазами, показывающие искреннюю улыбку; кто матерится только тихо, а когда злится, ругается, используя высокопарные термины и преувеличенно уважительные обращения. Коля влюблён в своего милого Феденьку, а не в образ, показываемый им на публике.       И, видимо, он особенный, раз сидит здесь, на тесной светлой кухне в половину первого ночи. Раз Фёдор выбирает ему кружку без скола с нарисованным на ней белым мишкой, раз заваривает ему чёрный чай и, уже запомнив предпочтения подопечного, добавляет в него целых три ложки сахара.       Себе он заваривает зелёный, непременно с мятой, непременно в свою излюбленную фарфоровую чашку с голубыми узорами, купленную по уценке из-за брака, и, разумеется, не добавляя сахара вовсе. Коля знает эти шаги наизусть, прокручивает их в голове снова и снова, но каждый раз наблюдает за идеальными движениями тонких пальцев, как в первый. Ничего лишнего, всё так ровно, без единой осечки, будто Федя хирург, проводящий операции сутки напролёт.       Коля вскакивает со своего места и наугад ищет в различных ящичках нож, на что Фёдор хмурит брови больше обычного, но ничего не говорит, ставя кружки на стол так естественно, пусть слишком уж аккуратно, чтобы, не дай бог, не испачкать скатерть. Через минуту нож уже разрезает сладко пахнущий медовик неуклюжими руками Гоголя.       — Значит, ты позвал меня, чтобы отругать? — усмешка на губах Коли слегка вызывающая, дерзкая, но ему можно — Фёдор вообще многое прощает своему непутёвому товарищу.       — Нет.       Коля и краткость Феденьки любит. Им обоим приходится что-то друг другу прощать. Чтобы сосуществовать, кажется, они должны закрывать глаза на все эти мелочи, должны отворачиваться от недостатков друг друга. Но Коля так не считает — он убежден, что любит Фёдора даже за эти минусы, за каждый момент, где они не совпадают, за различия, которые и делают их дополняющими друг друга кусочками пазла. Остаётся только доказать Феденьке, что их дуэт таков, ведь тот, по мнению Коли, упорно этого не замечает, игнорирует очевидные плюсы Николая.       Он ведь тоже привлекателен! Пусть его нос немного вздёрнут, глаза разного цвета, как у какого-то прокажённого, а щёки, если убрать короткие торчащие из косички белёсые пряди волос, кажутся слишком округлыми, назвать его некрасивым было бы просто ложью. У Коли и чувство юмора не страдает, даже если иногда уходит в простые пошлости, и даже язык в нужных местах подвешен — не просто так он отличник по одной только литературе, причем каждая его оценка — чтение наизусть или работа на уроке.       Но Фёдор, конечно, об этом не думает, а Коля и не говорит, кладя по кусочку торта в два небольших блюдца.       Только сейчас, незаметно кося глаза на своего репетитора, Николай замечает, что выражение его лица сегодня другое. Он ошибался, посчитав его за обыкновенно мрачноватое и измотанное, будто Фёдор снова позабыл о том, что такое сон.       Феденька выглядит грустно. Он ковыряет вилкой основание своего куска торта, смотрит странно: Коля только убеждается в том, что взгляд его необыкновенных, темно-карих с каким-то то ли красным, то ли фиолетовым отливом глаз, совершенно отсутствующий. Его лицо бледнее обычного, и даже тени под глазами выглядят каким-то необъяснимо особенным образом.       Николай недолго размышляет, зацепляя себе вилочкой кусок побольше и тут же целиком запихивая в рот — нелепо, но ради скорости не жалко — и как только он с удовольствием облизывается, убирая остатки крема с губ тыльной стороной ладони, сразу достаёт из переднего кармана своих вельветовых слишком широких и длинных брюк телефон, включая первую попавшуюся спокойную песню, которых, стоит признать, у Николая не так много. Телефон немного зависает, и песня включается не сразу — Коля успевает подняться с места, протягивая Феденьке руку.       Тот поднимает свой в первое мгновение непонятливый, а сразу после полный скепсиса взгляд на подопечного, выгибает бровь. Но тут раздаются первые слова, и Коля невольно улыбается шире.       — Давай, поднимайся, — кивнув в сторону раскрытой в призыве, почти в мольбе ладони, Коля теперь выглядит точно как неловкий мальчишка, приглашающий красивую девочку на медленный танец, но, кажется, его самого это совсем не смущает. — ради меня!       Фёдор вздыхает. Он нехотя, будто его заставляют, не слишком решительно касается пальцами тёплой ладони Гоголя, а тот, хватаясь за свой выпадающий едва ли раз на миллион шанс, сразу стискивает их, такие совершенно ледяные, в сравнении с его собственными, утягивая возлюбленного на середину не предназначенной для того кухни.       Места здесь мало, почти не развернуться, но Коля ни на что теперь обращать внимания не способен. Феденька так близко, смотрит прямо на него, всё ещё хмурый, всё ещё печальный, но не отвергнувший. Теперь он выглядит почти раздражённым, неосознанно кладя вторую руку на плечо Гоголя, когда тот, пытаясь не выдать собственного восторга, касается талии Феденьки, растопырив на ней слегка потные от волнения пальцы. Коля начинает медленно, плавно и очень неумело качаться из стороны в сторону, с трудом попадая в такт песни. Он, на деле, в жизни ни с кем не танцевал, а даже если бы и танцевал, сосредоточиться на чём-то, помимо пальцев рук Фёдора, что на одной руке цепляются за Колину затасканную красную толстовку, а на другой, сомкнуты в его ладони, не мог никак.       — Это глупо.       — Веселье — это почти всегда глупо, — тихий смешок и поворот, на котором Колю слегка заносит. Только лишь Фёдор, крепче сжав плечо подопечного, спасает того от фатального падения прямо на стол с полными чая кружками и почти невредимым тортом.       — Ты отвратительно танцуешь.       — Будешь моим репетитором и в этом?       Коля заискивающе улыбается, словно лис, начавший охоту за зайцем. Вот только его заяц — волк, который тут же, приняв вызов, берёт ведущую роль на себя. Он делает шаг левой ногой назад, затем правой, левой в сторону, а правой за ней, и, что самое необъяснимое, Коля, будто вдруг узнавший какую-то тайную формулу успеха, движется вслед за ним. Ему кажется, что это не он, не его ноги, не его руки — кажется, что Феденька управляет им, заставляет делать правильные движения одной только силой мысли, словно протянув невидимые ниточки от собственного тела к Колиному.       Но Коля, разумеется, чужой марионеткой быть не согласен, поэтому он останавливается, стоит только начаться припеву, и вскидывает их держащиеся друг за друга руки, прокручивая Феденьку вокруг его оси несколько раз.       Тот от удивления даже дышать на мгновение перестаёт, а затем, не совладав с инерцией, попадает прямиком в своего товарища, в его надёжные, любящие объятия. Островатый подбородок Фёдора врезается в плечо Николая, его руки, пытаясь спасти тело от падения, крепко обхватывают того поперёк так же тесно обнимая, как обнимает сам Коля, тоже не по своей воле, тоже боясь за Феденьку.       Через секунду, когда осознание пронзает обоих подростков, у одного, так, по его мимолётной мысли, интимно прижавшего к себе любовь всей своей жизни, чуть ли не пар из ушей идёт. Лицо мгновенно нагревается, отчего округлые яблочки щёк алеют, а дыхание перехватывает. Второй попросту замирает в этом странном, не совсем естественном положении, будто старается обдумать эту ситуацию, застыв во времени, проанализировать и сделать вывод до того, как что-то изменится.       И вдруг он смеётся. Его смех шипящий, хрипловатый, совсем тихий — он, словно шелест осенних листьев, тёплый, приятный и заставляющий где-то в сердце запылать яркими лучами сентябрьское солнце, прощающееся в эту пору с жизнью, как сейчас с ней прощается Коля, услышав смех самого Фёдора Достоевского.       — Это... это очень глупо, — постепенно утихая, вполголоса, едва ли внятно произносит Феденька, отстраняясь, чтобы по привычке прикрыть губы, изломленные в, оказывается, совсем не острой и не зловещей улыбке.       У Коли в голове в этот момент, кажется, умирает что-то святое. Он готов отказаться от своей чистой любви, готов отдать всё, хоть даже свою собственную жизнь, лишь бы выторговать у дьявола ещё всего одну — одну такую улыбку, которую он мог бы рассматривать вечно, пока сердце не откажет от переизбытка сильнейших трепетных чувств.       У Феди ямочка всего с одной стороны — с правой — когда он улыбается; у него слегка виднеются довольно длинные клыки, задевающие нижнюю тонкую губу — он прекрасен, и этого Николаю не описать, с этим ему не справиться, ведь вытерпеть подобную пытку невозможно.       Он набирает в лёгкие больше воздуха, резко весь его выдыхает, словно пытается не сдуть шарик, а лопнуть — его лёгкие могли бы взаправду лопнуть прямо сейчас, став миниатюрой адронного коллайдера, столкнув частицы, название которых Коля не вспомнит при всём желании, как и собственное имя. Они могли бы создать чёрную дыру, которая непременно поглотит весь мир, поглотит всю Землю и каждого её обитателя, поглотит абсолютно всё, кроме великой любви Николая, потому что она всеобъемлющая, она непокорима никем и ничем, пусть даже сам Бог решит её уничтожить.       — Я хочу быть с тобой, — резко выпаливает он немного скомканно, неровно, словно его голос отражает кривую линию на кардиограмме.       И Достоевский молчит. Не говорит ни слова так долго, что Николаю кажется, будто армагеддон на самом деле уже случился — время остановилось, а может и вовсе пошло в обратном направлении. Для него эти мгновения длятся не минутами и даже не часами — это целая вечность ожидания, за которую его бедное, влюблённое сердце успевает замереть, кажется, бесконечное количество раз.       А Фёдор и не собирается говорить. Он, опустив взгляд в пол, в явных сомнениях кладёт ладони на грудь своего подопечного, с полминуты мнётся, а затем, наконец приподняв голову, показывает Коле лёгкий румянец, что заметен на его белой, почти фарфоровой коже сильнее в несколько раз, чем на ком-либо другом.       И он, наклонившись, робко касается сухими, потресканными губами уголка чужих губ — довольно пухлых и мягких.       «Значит, вовсе не тот нелепый лисёнок», — проносится в голове Фёдора, когда он, тихонько мыкая, встречает ответный поцелуй приоткрытыми губами и смыкает руки на шее своего подопечного или друга. Хотя теперь, наверное, ничего из этого.