Финальный тест

Когда-то пилот Теодор Лендер думал, что нет ничего страшнее темноты. После аварии, когда притворялся, что не сходит с ума. Кажется, притворялся успешно, психолог поверил. И отстал. Оставив Теодора один на один с нею. Темнота была абсолютной и беспощадной. Она давила стотонной плитой на плечи, от нее дрожали перенапряженные мышцы, путались мысли и было трудно дышать. Темнота была беспросветной, словно у него совсем не осталось глаз. Или же мира вокруг не осталось. И Тед не был уверен, какой из вариантов страшнее, но в какой-то момент второй стал казаться более вероятным. В нее бесполезно было вглядываться, в эту беспросветную темноту, но он все равно пытался — остервенело, с заходящимся в панике сердцем и дрожью в коленях. Вглядывался до рези под веками и раскалывающей голову боли. Хотя и знал, что ничего не увидит — разве что красные всполохи взбесившегося пульса. Темнота была всепоглощающей. В ней терялось все, даже звуки: их заглушал набат крови в ушах. Это потом он научится слышать. Поначалу же казалось, что темнота закутала его в черное душное одеяло, отрезала не только свет, но и звуки, и запахи. Отрезала воздух, и звезды, и корабли, и девушек, и... все. Всю будущую жизнь. Темнота была врагом, безжалостным и беспощадным. Даже не так: с врагом можно бороться. А темнота была ужасом, совершенно иррациональным, бессмысленным и всеобъемлющим... Повседневным и обыденным. С которым приходится жить и улыбаться, иначе опять придется объясняться с психологом. Но даже сделавшись повседневным и привычным, ужас не стал меньше или слабее. Ни на чуть. Когда-то Теодор Лендер думал, что знает об ужасе все. Чего он не знал, так это того, как же жестоко он ошибается... * * * — Дэн, нет! Он кричит, срывая и без того сорванное горло, но Дэн словно не слышит. Или просто не слушается. Он никогда не слушается, вот и сейчас... Темнота сгущается, наползает, крадет и без того узкое поле видимости — экран справа, приходится до боли скашивать глаза, чтобы увидеть... ...как падает в медицинскую кювету ухо. Мягкий стук звучит оглушительно, все внутри вздрагивает от этого звука. Крови нет. Ни на рыжих волосах, ни на сером комбинезоне. Импланты надежно пережимают сосуды, Тед знает. И все равно прилипает взглядом к алому срезу. Собственное ухо горит, в глазах печет, к горлу подкатывает тошнота, и почему-то Тед уверен — если бы в кювету упало его ухо, было бы легче. Проще. — Выполнено. Дальнейшие инструкции? Голос Дэньки — машинный, ровный. Голос правильного киборга. Правильные киборги не чувствуют боли. У правильных киборгов именно такое лицо: спокойное до отрешенности. Только глаза неправильные. Не голубые, а черные. Радужки не видно из-за расширенных зрачков. Смотреть в эти зрачки правильнее, чем на свежий срез. Аккуратный. Хирургический. Ярко-красный. И единственная ярко-красная капля. Горячая. Кисло-железистого вкуса. Она почти ощущается на пересохшем языке, и почему-то хочется лизнуть... нет, зализать рану, как будто от этого Дэньке будет не так больно... Придурок, что же ты делаешь? Дэнька... — Хорошая жестянка! — заглушая так и не вырвавшееся из сорванной глотки имя, говорит Ржавый Волк, одобрительно склабится и нажимает кнопку на пульте. — Видишь? Я держу свое слово. Жестко перехватывавшая лоб лента с шипением втягивается в боковину стенда. Теперь можно вывернуть голову влево и уставиться в глаза этому рыжему придурку... Ну же, балбес ты рыжий, ты же знаешь: нельзя вести переговоры с террористами! Нельзя! Заложник мертв. Уже. Давно. Сразу. Я — мертв, слышишь ты, балбесина! Остановись. Отруби связь. Хуже мне не будет, точно тебе говорю, только лучше, лучше мне будет без тебя! Я не хочу смотреть!.. — Не верь ему! — с трудом выталкиваются слова, с хрипом и сипом. — Не дай ему убить еще и тебя! Дэнька, не смей! Он все равно меня не отпустит, я уже сдох, даже если ты на куски себя, все равно, Дэнька!.. Отключайся, сейчас же! Лицо правильного киборга все такое же отрешенное. А Ржавый Волк смеется, пожимает плечами: — Может быть, отпущу. А может быть, и нет. Я и сам пока не решил, что доставит мне большее удовольствие. Но ведь не попробуешь — не узнаешь. Правда, жестянка? Дэн не отвечает. Ни Волку, ни Теду. Рыжие волосы сияют огненным ореолом вокруг белого пластикового лица, обрызганного темными крапинками веснушек. Словно кровью. Кожа у Дэна всегда была светлой, но Теду кажется, что после ультиматума Ржавого Волка «Один фиксатор за одну часть твоего тела» с лица Дэна вообще исчезли все цвета, кроме белого и черного. «Финальный тест на человечность», — сказал Ржавый Волк, ухмыляясь так, что сразу было понятно: он понятия не имеет, что это такое, человечность. «Если пройдешь, поверю, что ты разумная личность, а не свихнувшееся оборудование, — сказал Ржавый Волк и добавил с нескрываемым удовольствием: — Подлежащее утилизации». От зашкаливающего пафоса Теда затошнило еще до того, как он услышал про часть тела. А теперь увидел и не может ни отвернуться, ни прикрыть глаза, ни хотя бы заплакать. Где эта проклятая темнота, когда она так нужна? Ржавый Волк переводит взгляд маньячно блестящих глаз с экрана на стенд и обратно. Улыбка дергается на его губах, словно извивающийся червяк. — Дальше, — напоминает Дэн ровно, и червяк растягивается длинной пиявкой, и кажется, что вот прямо с лица Ржавого Волка тянется к Теду, прогрызает дыру в животе и елозит скользкой гадиной в кишках, омерзительно холодной и почему-то пахнущей авиационным бензином. — Все такое вкусное, даже не знаю, что и выбрать... — тянет Ржавый Волк фальшиво, и фальшь корежит, выламывает кости... или это сам Тед безнадежно выламывается из стенда, предназначенного для удержания киборгов. Неважно. Все неважно, кроме того, что сейчас скажет гребаный Волк, хоть бы он ядом подавился, пожалуйста, пусть все это будет обыкновенным кошмаром, и Волк превратится в бабочку... или Тед проснется... Пожалуйста! — Ладно, — говорит Волк, словно отвечая на просьбу Теда, и Тед почти выдыхает, почти верит, что сон, что сейчас он проснется... — Ладно, я же не садист какой. Раз уж мы начали с парных органов, пусть будет глаз. Зачем тебе два? Он не успевает договорить, а Тед заорать: нет!.. Дэнька, нет, пожалуйста!.. Движение Дэна настолько стремительное, что никто бы ничего не успел. Глаз падает на металл. Правая глазница пуста, даже под закрытым веком видно. Почему-то кажется очень важным, что глаз именно правый. Белый, с голубой радужкой и все еще расширенным зрачком, глаз неустойчиво качается в кювете и смотрит, смотрит на Теда, а Тед на него, и в какой-то миг не остается ничего, кроме этого глаза, этого черного зрачка, в котором непременно должен загореться красный огонек, вот сейчас... главное, не моргать, чтобы не пропустить этот важный, ужасно важный, жизненно необходимый огонек... Тед вздрагивает от шипения втягивающейся ленты. Моргает. Глаз так и не загорается. А правая рука, теперь свободная, бессильно сжимается в кулак. Самый бесполезный в галактике кулак, не способный ни дотянуться до Ржавого маньяка, ни хотя бы до пульта связи — чтобы выключить его наконец, чтобы Дэнька больше не... — Дэнька. Пожалуйста. Не надо. Он же просто издевается! — шепчет Тед, когда надо бы орать, вопить, визжать, рычать, да что угодно, только бы Дэнька прекратил!.. — Дальше. Не слышит. Правильные киборги никогда не слышат того, что отвлекает их от приоритетной задачи. Зато слышит Ржавый Волк. И даже реагирует: подмигивает Теду, мол, оцени шутку. О да. Тед оценил. Мог бы дотянуться, выдрал бы уроду оба глаза. Выгрыз бы. И язык бы выгрыз. Чтобы не смел издеваться над Дэнькой, падла, какая же падла! От ненависти и ярости темнеет в глазах, и поле зрения сужается еще сильнее. Но недостаточно. Тед все равно видит. И слышит. И всей кожей ощущает... Страх? Вязкую безнадежность? Темноту, которая хочет забрать не только его, да плевать ей на него — ей нужен Дэн. Его Дэнька. Упрямый рыжий долбодятел. — Дальше. — Что у нас еще осталось из парных органов? — тянет Ржавый Волк. — Ах да, рука. Да по нему сцена плачет. Кровавыми слезами из тухлых помидоров. — Дэн! Стой! Это при... каз... Кашель рвет горло, железистый вкус вяжет язык, склизкая гадина внутри довольно шевелит жвалами и прихватывает что-то в груди. Но это неважно. Совершенно неважно. Потому что левая кисть — светлая, с веснушками на тыльной стороне — ложится в кювету. Медленно. Беззвучно. Словно на видео крупным планом: невозможно увидеть ничего, кроме нее. И опять нет крови. Только идеально ровный срез: красное и белое. Почему-то не видно имплантов. Наверное, они слишком мелкие, не разглядеть. Неправильно это. Если бы было видно импланты, понятно было бы, что кисть — киборга. Киборгам не больно. А так... Рука — Дэньки. Дэнька — человек. Дэньке больно. Теду тоже больно. Разве это правильно, чтобы обоим? Дэнька тут ни при чем. Это не он попался, как последний долбодятел. Это не его рука должна сейчас лежать в кювете. Тед сжимает оба кулака, ощущая собственные мышцы, кости и сухожилия целыми. Неправильно, непростительно целыми. И непростительно бесполезными. — Дальше, — не меняя тона говорит Дэн. Теда он словно не видит и не слышит, и на еще один почти прекрасный миг Теду кажется, что его тут на самом деле нет. Никого нет. Только обманчивая, хитрая темнота, прячущая пустоту. Там, где должен быть глаз. И рука. И ухо. И... что еще? Что потребует бешеный урод? Что Дэнька готов отдать за фальшивую надежду? «Что? Что? Что?» — отдается биением крови в ушах и в горле, и Тед боится упустить хоть мгновение. Вдруг оно, это мгновение, что-то изменит? Вдруг именно в это чертово мгновение он мог бы что-то изменить? Что? Что?.. — Ну так даже не интересно, — разочарованно замечает Ржавый Волк. — Так и не поговоришь со мной, жестянка? Не станешь угрожать полицией или страшной местью? Твой пилот был намного говорливее, во всяком случае, поначалу. Это потом его заело, словно битый кластер. Что, даже не возмутишься, не посверкаешь глазами? Ну и какой же ты после этого человек? — Дальше. Ржавый Волк преувеличенно громко вздыхает, качает головой. Говорит с наигранным сожалением:, — Какой же ты у нас торопливый кибер... Но я никогда не мог отказать, когда меня так просят. Только вот беда: больше я парных органов не знаю. Образование-то не медицинское. Так что следующим будет член. Ну и яйца, естественно. Так сказать, весь комплект. Все равно они боевым киборгам только мешают, а так и втягивать ничего не придется. Думал ли Тед, что однажды возненавидит себя за то, что не вписал свое имя в строку хозяина в процессоре Дэна? Конечно же нет! Ему такое и в голову прийти не могло. А если бы вдруг и пришло, то он бы решил, что это глюки после шоаррского пива. И постарался бы побыстрее перестать думать о таких глупостях. Он много о чем предпочитал не думать тогда, глупый пилот Лендер... А теперь — предпочел бы не видеть и не слышать, но кто бы его спрашивал? На тихом «шлеп» свет гаснет. Наносекунда темноты, не больше. Наносекунда невероятной легкости, когда все кажется ненастоящим, игрушечным — и страшный злодей с идиотским именем Ржавый Волк, и кукольный герой, которому что отрезать, что пришить... ведь пришить же? У киборгов все отлично заживает, он точно знает, и это вот, в кювете, оно же не настоящее, правда? Правда?.. — Дальше. Белое лицо. Черные веснушки. Черная тень пустой глазницы. Белые губы. Ровный, как пластик, голос. Это не может быть Дэнька. Просто не может. Дэнька — он живой. Яркий. Веселый. Самый лучший на свете Дэнька, а это... это — кукла. Ненастоящая кукла. Пожалуйста, пусть это будет куклой, пластиковой, ничего не чувствующей куклой... В молчании слышно, как капает кран. Тед знает этот звук: кап. Кап. Кап. Три раза, с интервалом в полторы секунды. У них дома, когда он был совсем мелким, так капало, пока отец не починил. Он обязательно свозит Дэньку на Мин, познакомит с родителями. Дэн им понравится. Он серьезный и ответственный, не то что долбодятел Тед. Надо будет только подгадать, чтобы середина лета и черешня. Дэньке точно понравится черешня. Он же сладкоежка. Интересно, сколько в одного киборга помещается черешни за раз?.. Кап. Чертов кран. — Неужели не догадался? — поморщившись от мерзкого звука, спрашивает Ржавый Волк. В его тоне неподдельный интерес с клиническим оттенком. — Ты же умная жестянка, умеешь просчитывать варианты. Сразу должен был понять, что будет финальной вишенкой на этом торте. Ведь понял же, да? Вишенка, торт... торт Дэнька тоже любит. Тот, что печет мама, ему понравится. С вишнями. Или с черешней? Что Дэнька больше любит, вишню или черешню? Тед сам наберет, самую крупную и сладкую, чтобы сок из нее капал... Кап. ... сладкий сок. Темно-красный. Чтобы слизывать его с пальцев. Длинных, тонких пальцев и узких запястий, светлых, с рыжими веснушками... ...с белых длинных пальцев и узкого запястья, с хирургической точностью перерезанного ровно по суставу. Запястья, лежащего в металлической кювете... — Дэнька, нет! — кричит Тед, срывая горло, и сам себя не слышит. Никто не слышит. Черные, как бесконечная темнота, глаза неподвижно смотрят на Ржавого Волка. Белые губы сжаты. Совсем не похоже на Дэньку. Дэнька бы услышал. Послушался бы. Если бы Дэнька сказал «нет», Тед бы точно послушался. Потому что Дэнька лучше знает. Потому что он, Тед, доверяет Дэньке куда больше, чем себе, раздолбаю. На его месте Дэнька бы точно справился, даже если бы попался. Всего-то один фиксирующий ремень. Последний. Над правым коленом. Порвать его, метнуться, сорвать бластер с пояса сумасшедшего урода — и кто доверил ему руководить Декс-компани, сразу же видно, что маньяк и отморозок! — и... Нет. Нельзя. Ноль процентов вероятности успеха. Ремень не порвать, силовое поле не пробить — его не видно, только легкое искажение. Но оно есть. Ржавый Волк маньяк, но не дурак. — Что молчишь, жестянка? — ухмыляется он. — Помнишь, сколько минут дексы с поврежденным сердцем сохраняют боеспособность? Ты же совершенная боевая машина, тебя специально для этого разрабатывали. Имплантаты способны поддержать работоспособность, даже если грудь тебе прострелить... Впрочем, ты и сам это знаешь. Помнишь свои ТТХ, жестянка? Хотя... Модель устаревшая, да и износ порядочный... Ладно, дадим тебе половинную фору, а то будет нечестно. Ну? Чего ждем? — Уточните приказ. — Ох, какие же вы все все-таки зануды! Ведь понял уже, но все равно кобенишься. Твое сердце взамен на твоего пилота. Звучит даже как-то двусмысленно, не находишь? Символично даже как-то. Кричать Тед не мог. Воздуха не осталось. Шевелиться тоже не мог, и вовсе не из-за оставшегося фиксатора. Мог только смотреть, как медленно поднимается к груди рука с виброножом... На самом деле быстро, глазом не уследить. Просто вот только что оно билось — и вот уже нет. Пустота. Темная, голодная, ледяная пустота там, где только что можно было сказать: Дэнька, как же так, Дэнька, ты же это не всерьез, ты же не оставишь меня в одного, мы же вместе, на свету — вместе, и в темноте — вместе. Всегда. До конца. До сейчас. Лента вжикнула по коже, уходя в пазы. Самое время прыгнуть, отнять бластер, и плевать на силовое поле, плевать на пустоту в груди, и на темноту тоже плевать! Только почему-то невозможно пошевелиться, все плывет и качается, и словно сквозь вату доносится: — Я держу свое слово. И стенд опрокидывается. Светильники на потолке сливаются в размытые полосы, что-то жужжит... — Смотрю, ты узнал спасательную капсулу. Пять секунд до катапультирования. Отсчет пошел. Как видишь, все честно. Ржавый Волк держит свое слово! Правда, с аккумулятором у капсулы беда. Разрядился, что поделаешь. Не повезло твоему пилоту. Или ты успеешь его спасти? Мне ужасно интересно, так ли ты совершенен, декс... Он говорит что-то еще невыносимо самодовольным тоном, и Тед вслушивается — не в слова, а в «кап-кап». В отсутствие «кап-кап»: Дэньки уже нет перед экраном, он успеет вовремя. Он всегда успевает вовремя. Тед точно знает и не позволяет себе сомневаться. Не позволяет думать о том, что даже у лучшего в галактике боевого киборга когда-то заканчивается ресурс, и что в тот раз, на Степянке, никто кроме Теда не успел бы довезти Дэньку до криокамеры, и что Ржавый Волк мог подстраховаться и заложить в капсулу взрывчатку... Тед просто не думает. Он вслушивается темноту и тишину, повторяя себе: Дэнька успеет. Обязательно успеет. И все будет хорошо. И он тоже успеет — сказать то, что нужно было сказать давно, и все откладывалось на когда-нибудь, потому что у них же куча времени, они же будут вместе всегда, до самого конца... До сейчас. Нет. Не думать об этом. Ты же умеешь, пилот Лендер. Не думать. Не звать чертову темноту, в которой нет ничего — света, звуков, Дэньки... чертовой бесполезной галактики, в которой нет Дэньки... в которой нет их обоих. Вместе. Всегда. До самого конца, до... Дэнька... Дэнька-а-а!!!